— Ты чего не играешь?

Я сказала, что у меня болитъ бокъ.

— Да, — отвтила она, — я знаю, у тебя мать умерла отъ чахотки, а сестра Габріэль говоритъ, что и ты тоже скоро умрешь.

Она взобралась на скамейку, подобравъ подъ себя ноженки, спросила, какъ меня зовутъ, сколько мн лтъ, сообщила, что ее зовутъ Исмери, и что она старше меня, но что докторъ говоритъ, что она уже никогда больше не выростетъ. Она сообщила мн, что учительницу зовутъ Мари-Любовь, и что она злая и строго наказываетъ болтушекъ. Потомъ, вдругъ спрыгнула на полъ и закричала:

— Августина!

Голосъ у ней былъ, какъ у мильчишки, а ноженки кривенькія.

Въ конц перемны я увидала ее уже на спин Августины, которая перебрасывала ее съ плеча на плечо, какъ бы силясь сбросить. Поровнявшись со мной, Исмери крикнула:

— Скажи, ты тоже будешь таскать меня?

Скоро я познакомилась и съ Августиной.

Старая болзнь глазъ обострилась у меня. Ночью вки у меня склеивались, и я была совершенно слпой до тхъ поръ, пока мн не промывали глаза. Августин было поручено водить меня въ лазаретъ. Каждое утро она приходила за мной въ спальню. Я слышала ея шаги отъ самой двери. Она не долго возилась со мной: хватала меня за руку на ходу и, не заботясь о томъ, стукаюсь я о кровать или нтъ, уводила.

Съ быстротой втра мы пробгали по корридорамъ, лавиной скатывались съ высоты двухъ этажей; я неслась, словно падая въ пропасть; лишь время отъ времени попадала я ногой на ступеньки; Августина крпко держала меня своей рукой.

Чтобы попасть въ лазаретъ, нужно было пройти позади церкви, затмъ мимо бленькаго домика, тутъ мы ускоряли шагъ.

Однажды, когда я, выбиваясь изъ силъ, упала на колни, она подняла меня, стукнувъ по голов, и сказала:

— Иди же скорй, мы у покойницкой.

Каждый день потомъ, изъ страха, что я упаду, она предостерегала меня, когда мы находились около покойницкой.

Я боялась, главнымъ образомъ потому, что боялась Августина: мсто было опасное, если она такъ быстро бжала. Я добиралась до лазарета вся въ поту и задыхаясь; кто-то толкалъ меня на маленькій стулъ, и колотье въ боку у меня давно уже проходило, когда начинали промывать мн глаза.

Августина же свела меня въ классъ сестры Мари-Любови.

— Сестра, вотъ новенькая, — сказала она притворноробкимъ голосомъ.

Я ожидала грубаго пріема, но сестра Мари-Любовь улыбнулась мн, обняла меня нсколько разъ и сказала:

— Ты слишкомъ мала, чтобы сидть на скамейк, будешь сидть здсь.

И она усадила меня на маленькую скамейку между ножками своего стола.

Какъ хорошо было тамъ! Теплота шерстяныхъ юбокъ ласкала мое тло, истерзанное скачкой по деревяннымъ и каменнымъ лстницамъ!

Часто дв ноги вытягивались по сторонамъ моей скамеечки и эти нервныя и теплыя ноги плотно обхватывали меня. Рука ощупью склоняла мою голову на юбки между колнями и я засыпала подъ этой нжной рукой на этой теплой подушк.

Когда я просыпалась, подушка превращалась въ столъ. Та же рука клала на немъ остатки пирожковъ, кусочки сахару и нсколько конфетокъ.

Вокругъ меня шумлъ дтскій міръ:.

Какой-то голосъ плакалъ:

— Нтъ, сестра, это не я.

— Другіе пронзительно кричали:

— Да, сестра, это она.

Надъ моей головой звучный и ласковый голосъ возстанавливалъ спокойствіе подъ аккомпаниментъ ударовъ линейкой по столу, необыкновенно громко отдававшихся и въ моемъ убжищ.

Иногда происходило сильное движеніе. Ноги оставляли мою скамеечку, колни смыкались, стулъ сдвигался съ мста, и я видла, какъ къ моему гнзду склонялись блый нагрудникъ, тонкій подбородокъ, мелкіе и острые зубы и, наконецъ, два привтливыхъ глаза, которые внушали мн довріе.

Какъ только мои глаза поправились, къ лакомствамъ прибавилась азбука. Это была маленькая книжка, гд вмст со словами были картинки. Я часто разсматривала одну большую ягоду земляники, которую я представляла себ величиной, по крайней мр, съ куличъ.

Когда въ класс стало тепло, сестра Мари-Любовь помстила меня на скамейк между Исмери и Мари Рено, которыя были моими сосдками по спальн. Время отъ времени она позволяла мн возвращаться въ мое дорогое гнздо, гд я находила книги съ разсказами, надъ которыми я забывалась.

Однажды утромъ Исмери съ большой таинственностью увлекла меня и сообщила, что сестра Мари-Любовь не будетъ больше заниматься въ класс, такъ какъ она занимаетъ мсто сестры Габріэль въ спальн и столовой. Она не сказала мн, откуда она узнала объ этомъ, но она была крайне опечалена.

Она сильно любила сестру Габріэль, которая всегда обращалась съ ней, какъ съ маленькимъ ребенкомъ; но она не любила сестры Любови и наедин со мной отзывалась о ней съ презрительной миной.

Она также говорила, что сестра Мари-Любовь не позволяетъ ей взбираться къ намъ на спину и что нельзя смяться надъ ней, какъ надъ сестрой Габріэлью, которая спотыкалась, поднимаясь по лстницамъ.