– Вот она, - врач подошел к третьему слева столу и зажег еще одну лампу. В углу лежал открытый саквояж, и Стефан бросился к нему, как к спасению.
– Что вы... уточнить?

– А пускай и все, молодой человек, - выдавил Стефан. Он услышал, как с шуршанием оттянули простыню, и наклонился к саквояжу, чтобы не слышать мерзкого звука. Каждый предмет, который принесла девушка в музей, снабдили биркой и пронумеровали, словно экспонаты странной выставки: перья, черная ткань, батон серого хлеба. Переносная лампа. Нож.

– Все? Ладно. Ну... много внешних повреждений. Порезы - судя по всему, кухонным ножом из ее вещей.

"Ботинки, куски ткани, - перебирал мысленно Стефан, чтобы отвлечься, - диплом об окончании историко-культурного факультета. Роза".

– Проколы. Это шипами той розы, на которую вы смотрите.

"Бутылка вина, лейкопластырь, виноград, сигареты".

– Мелкие ссадины. Царапины. Порезы во рту, на шее. В области детородных органов.

"Ножницы, гвозди. Металлический прут".

– На плечах и груди ожоги от сигарет. В ключицу вбит гвоздь. Почти вся левая половина тела обожжена.

Стефана повело в сторону.

– Вот оно как?..

– Видимо, ее облили ворванью и подожгли. Да я же вам уже...

Врач запнулся и замолчал.

Стефан потрогал шипы высохшей розы, что гнила на подкладке саквояжа, затем перевел взгляд на обугленную книгу. Он поднял ее и взвесил в руке. "Сказания Севера". Голова уже кружилась от мерзкого запаха гниения, ноги дрожали.

– Если так, отчего именно-то она умерла?
– почти нормальным голосом спросил Стефан.

– От болевого шока. Скорее всего, когда ее подожгли.

Стефан полистал деревянными пальцами книгу и наткнулся на страницу в бурых пятнах. Слева шел исторический очерк, а справа - текст сказания. Поверх букв проступали кровавые отпечатки тонких рук.

– А гниль-то? Гниль?

– Вот гнили нет совсем.

Стефан цокнул языком и превозмог, заставил себя посмотреть на девушку. К облегчению, видно было только ее лицо, левую половину которого скрывала обгорелая маска верблюда. А справа - глаз, заклееный пластырем, краешек улыбки, конец надписи "...ЕТКА" на лбу и бледная, в царапинах, кожа. Остальные детали прятала простыня.

– Нет, значит. Нет... Положим так. Скажите-ка, откуда на ней маска?

– Так все и было. Видно, в конце на нее надели. Не знаю.

– И гнили как бы и нет? Ни вот на столечко?

– Совсем. Единственное тело из музея, которое не имеет ни следа этой заразы. Это сложно не заметить.

На Стефана навалилась слабость - такая, что и держать книгу стало тяжело. Он хотел положить томик в саквояж, но тут наткнулся взглядом на описание слева, где остались бурые отпечатки пальцев.

"В этой главе приведен полный текст Песни смерти. Она исполнялась в ритуалах почитания Марраша, правителя царства мертвых. Несмотря на свой пугающий образ, Марраш пользовался у северных кочевых племен репутацией жестокого, но справедливого бога, который взвешивал человеческие деяния. Известен пещерный город Уну-ашли, где, судя по останкам, жители погибли именно во время выполнения ритуала почитания Марраша. Тем не менее причиной, вероятнее, стал вовсе не божественный суд, а взрыв пещерного газа, выбросы которого весьма часты в тех местах. Благо сам ритуал, начинающийся пусканием крови измученной голодом и отсутствием сна жертвы, заканчивался ее сожжением во сла...".

Стефан выронил книгу на подкладку и закрыл глаза. Когда слабость прошла, он вновь посмотрел на тело девушки. Некоторые очевидцы музейных событий - те, кто умирал помедленнее и помучительнее, утверждали, что в конце она вдруг "ожила" и пошла сквозь толпу. Люди испугались, побежали в стороны, а потом... потом стало поздно. Стефан с ознобом представил, что они увидели: девушку с порезами, с ожогами от сигарет, облитую ворванью, в пламени которой краснела и надувалась волдырями кожа. И кожа лопалась, обнажались мясо и жир, и жир тоже горел, обугливалось мясо, и боль проникала в кости.

– Что-то смотрю и не пойму: а где ее оглобли-то?
– спросил Стефан. У него уже не оставалось сил, и в конце фразы голос дал петуха.

– Оглобли?

– Да ну эти... подсвечники.

– Мы сняли. Там они ей не понадобятся.

Стефан покачал головой, и его едва не стошнило. Перед мысленным взором, который затуманили сонливость и усталость, все четче проступали детали случившегося - как рифмы тех стихотворений, которые Стефан не писал. У некоторых деталей тоже имелась своя, особая рифма, а у других - наоборот, ее не было.