Это происшествие широко известно, но пани Дурова, охваченная бурным потоком чувств, не имела терпения извлекать уроки из преданий.

Так ядро осталось внутри ореха и мозг — в кости.

Идя вдоль ивняка, Катержина услыхала несколько вздохов, вырвавшихся явно не из Антонинова горла. Она ускорила шаг.

Луна, светило влюбленных, еще сияла, в ветвях начинали щебетать птицы, и, казалось, будет погожий день.

Но пани Дурова ни на что не обращала внимания. Шагая мелкими гневными шагами, она вступила на мостки, перешла их нетвердой походкой и остановилась перед дверью большой кабины, где ночевал Антонин.

Существуют поговорки, охлаждающие гнев и чрезмерную пылкость чувств, но супруга маэстро о них не вспомнила, совершенно так же, как не приняла во внимание случай с картошкой.

За дверью слышались два голоса, и, так как Антонину мог принадлежать только один, пани Дурова стала колотить в дверь, крича во всю глотку:

— Открой! Открой! Потаскун паршивый! Открой, кобель потрясучий, а то дверь высажу!

И она в самом деле стала искать кирку, лом или топор.

В кабине воцарилась тишина. Наступила грозная минута, и сердце Катержины отстучало девяносто ударов.

Вдруг там что-то упало и ясно послышался звон стекла.

— Господи боже! — воскликнула пани Дурова.— Вы пьете! Господа, это вы? Это вы, майор? Вы, пан каноник?

С незапамятных пор у входа в купальню стояла старая табуретка. Бросившись к кабине, пани Дурова стукнулась коленкой о табуретку и тогда только заметила ее. Даже не выбранившись, она схватила этот предмет меблировки и перенесла его к двери кабины. Поспешно установив табуретку, она поставила на нее ногу и, ухватившись за верхние края досок, с жадным любопытством взгромоздила на нее свое роскошное тело, чтобы заглянуть через отверстие внутрь кабины.

В это мгновение Антонин открыл дверь.

— Скорей, скорей! — произнес он с серьезным видом, хотя с брюк его текла вода.— Что ты медлишь? Чего валандаешься? Беги скорей, принеси бедной девочке немножко теплого молока и сухое белье! Боюсь, она совсем захлебнулась.

— В чем дело? — спросила жена маэстро, подходя к постели Антонина, на которой, закатив глаза, лежала Анна в рубашке, облепившей розовое тело.

— Черт возьми, да она вся мокрая! — через минуту добавила она, неприязненно оглядывая Анну и все ее прелести, просвечивающие сквозь рубашку.

Придя на другой день на Дуров остров, аббат и майор спросили Антонина, кто ночью тонул и кого он спас.

— О,— ответил маэстро, продолжая мурлыкать какую-то песенку (потому что Катержина ушла за покупками),— я вытащил из Орши одну бедняжку, молоденькую девочку, самое большее лет двадцати. Чуть совсем не утонула, господа.

— Я нынче за завтраком кое-что слышал,— сказал каноник.— Я слышал, Антонин, что это Анна из фокусникова фургона и что вы через весь ивняк тащили ее сюда. Говорят, эта несчастная девушка, майор, была вынуждена броситься в воду, чтоб избавиться от наглых приставаний! Вы молчите, Антонин? Вы соглашаетесь, чтоб вас публично называли совратителем и ославили как негодяя?

— Вы совершенно правы,— заметил майор,— приятно иметь веселую подругу, я отлично знаю. У них маленькие розовые губки и ушки.

Тут он, явно растроганный, замолчал, а потом прибавил:

— Говорю «я знаю», но время проходит, и все забывается.

— А вы, Антонин,— обратился он к маэстро,— вели себя хуже ландскнехта в завоеванном городе, и аббат по заслугам назвал вас подлецом.

— В этом моем приключении нет ничего дурного,— возразил Антонин,— потому что Анна осталась жива, дышит и ходит. Я обещал ей немного рыбы, а вы, майор, помогли бы мне, потому что, как я мельком заметил, девушка действительно красивая.

Услышав это, каноник вынул из кармана «Ars amandi» [4] {8} П. О. Назона и ударил книгой об землю так, что поднялось облачко пыли.

Потом аббат разразился бранью и стал поносить литературу и книги, говоря, что поэты — народ трусливый, что это ремесло не приносит почета и женщины не ставят его ни во что.

Излив свой гнев, он опять поднял книгу и сказал:

— Обвинения, которые я выдвинул против изящной словесности, требуют оговорок и относятся не ко всем произведениям. Однако бесспорная истина, что женщины глупы и никогда ни в какой мере не были причастны к великим деяниям и духовным наслаждениям.

— Совершенно верно,— подтвердил майор, закуривая сигару.— Они никогда не служили в армии, и, хоть им нравятся брюки в обтяжку и яркие мундиры, в военном деле они не смыслят ни бельмеса. Вы представляете себе, аббат? Мне ни разу не случалось встретить даму, которая была бы знакома с основами баллистики или тактики и имела бы определенные взгляды на эти вещи.

— Эх,— прибавил он,— они только умеют портить старые дворянские роды, соединяясь без малейших раздумий с их потомками и производя на свет любителей почтовых книг.