Герасим и Стеша

Как только в лесопарке начался покос, я передал стадо новому пастуху, а сам стал косить сено для нашей Зорьки. Весь день я косил на лесных полянах. Что ни взмах, то яркий букет. Он еще влажный от росы, еще и в нем жизнь, а ты уже продвинул правую ногу вперед, взмахнул — и новый букет. Азарт, сожаление и удаль в твоих руках и в душе.

Одному мне было не справиться с покосом, и тетя наняла двух помощников: парня и девушку. Девушка жила недалеко от лесопарка, на кирпичном заводе. Звали ее Стеша. А парня звали Герасимом. Он приехал в наши места недавно из Казахстана. Герасим был молодцеватый, с выгоревшим жидким чубчиком, с такими же выгоревшими, почти белыми ресницами, с нахальными глазами. Работал он вяло. Ел много. Разговаривал еще больше. Он был всем недоволен, на все презрительно помахивал рукой: мол, знаем, знаем мы это, и часто повторял свое любимое изречение: «Хочешь жить — умей вертеться». Меня он называл буржуем.

— И тетя твоя буржуйка, — пренебрежительно говорил он. — А скажешь — нет? Корова есть?

— Не корова, а телка, — поправлял я.

— А, знаем мы вас, — махал рукой Герасим и сплевывал. — Куры есть? Огород есть? Сад есть? Тетка на рынке каждый день калымит? Работников нанимаете? Чем не буржуи?

— Ничего у нас нет, — убеждал я. — Мы долг отдавали.

— Знаем вас! — опять отмахивался Герасим и спрашивал: — Для кого Советская власть? Молчишь, не знаешь? Для нас, для пролетариев, — и Герасим стучал кулаком в свою тощую грудь. — А таких, как вы, давно бы надо в Сибирь на поселение. Там много вашего брата. Я бы давно всех этих торгашей под зад коленкой или, еще лучше, к стеночке. Что, не согласен? Ты, видно, тоже к деньгам присосался.

Я впервые слышал такое и не знал, что отвечать. Мне было обидно за себя, за тетушку, и в то же время я думал: а может быть, он прав. Может быть, действительно мы кулаки, с которыми воевала Советская власть после революции. Я хорошо помнил книжку о пионере, которого кулак зарезал ножом, чтобы тот не выдал, где лежит припрятанный хлеб.

— Кулаки! Жлобы! — говорил Герасим, когда мы садились обедать.

Обед был скудным: щи в бидоне, молоко, по паре яиц, лук и хлеб.

— Вот старая карга, — расходился Герасим. — Тут вкалываешь, как вол, а она этой бурдой потчует. Да провались ты, чтоб я еще раз пошел к ней работать! — И он спрашивал меня: — Что, вы и дома так жрете?

— Всякое бывает, — отвечал я уклончиво.

— Выгораживаешь старуху? Да ты сам-то хоть раз в жизни жрал от души?

— Бывало, — опять неопределенно отвечал я и думал: нет, не бывало. Я еще ни разу не поел вкусно. Сытно приходилось часто, а вкусно нет.

— Вот выцарапаю у твоей старухи деньжат и тебя так накормлю, что век меня не забудешь. Ты, я вижу, парень хилый, тебя бабка тоже урабатывает в хвост и гриву. Не зевай, тащи у нее все, что можешь. Хочешь жить — умей вертеться, иначе труба!

Стеша приходила на покос после обеда. Она вытаскивала траву из леса и расстилала ее на горушке, на солнцепеке. Стеша была крупная, сочная, с полными розовыми губами. Ее короткие волосы завивались неестественно мелкими кольцами. Герасим оживлялся с ее приходом, сыпал сальными словечками, норовил сгрести девушку в охапку или ущипнуть. Стеша похохатывала в ответ на шуточки и беззлобно отбивалась.

Я делал вид, что не замечаю их возни, но меня все время непреодолимо тянуло желание наблюдать за Стешей.

Однажды Герасим заметил мои поглядывания на Стешу и спросил с ухмылкой:

— Чего зыришь? Нравится?

Я ужасно смутился и ничего не ответил.

— А ты не зевай, — сказал он. — Хочешь, она тебя поцелует?

— Да ну тебя! — сказал я, покраснев и все помахивая косой.

— Ладно, знаем мы вас, скромников, — и Герасим позвал Стешу: — Стешка, Стешка! Иди-ка сюда, дело есть.

Стеша обернулась, пошла с охапкой травы в нашу сторону. Я хотел бросить косу и убежать, но не сдвинулся с места. Было ужасно стыдно оставаться и еще стыднее бежать.

— Стешка, тут обучить кое-чему требуется… Он на тебя целый день глаза таращит. Влюбился.

— Дурак, чего парня смущаешь, — сказала Стеша и ушла.

— Ничего, обломаем! — весело закричал Герасим и тоже ушел.

Мне было не по себе от грубой откровенности Герасима, оттого, что каждое его слово, ухмылка, жест придавали нашим отношениям с девушкой стыдный и пошлый смысл.

Часов в пять дня мы начали метать высокие копны. Я стоял наверху, мне подавали Герасим и Стеша. Стеша держала над головой насаженное на вилы сено. Платье ее поднималось выше колен, и круглые крепкие ноги твердо ступали по скошенному лугу. Стеша подходила к копне и негромко выкрикивала:

— Принимай подарочек!

Ее круглое потное лицо светилось простодушием и лукавством, глаза смеялись. Я тоже негромко кричал в ответ:

— Хорош подарочек, давай еще!

Копны мы метали быстро, и все время Стеша играла со мной глазами, своим покрикиванием. Во мне распалялся какой-то мучительный и сладкий огонь. Я старался скрыть смятение. Я был горд, что девушка увлечена мною, а не Герасимом, и думал, что вот так, должно быть, начинается любовь у взрослых парней.

Когда работа подходила к концу, Герасим отозвал меня в сторонку и, дружески стиснув мои плечи, сказал: