был весьма широк, и он многое постиг основательно.

Львов сложился не только как интересный и своеобразный поэт, отличный рисовальщик и гравер.

Сослуживец Львова, высоко ценивший его таланты, Михаил Никитич Муравьев (отец декабристов

Муравьевых) вспоминал: «Все искусства имели прелести свои для чувствительного сердца Львова.

Музыка, стихотворство, живопись, лепное художество, но предпочтительно архитектура стала

любимым предметом его учения». Львов стал заметным в столице архитектором.

К сожалению, мы не знаем, где, когда и у кого учился Львов мастерству зодчего. Но разве известно

точно, как позднее стал архитектором Андрей Воронихин?

Известно, что Львов много читал, что в его библиотеке были специальные книги по архитектуре.

Но нельзя стать архитектором, основываясь только на чтении и даже тщательном изучении книг:

нужна практика, опыт, чье-то руководство, живой совет и живой пример. Разумеется, были в

Петербурге той поры крупные архитекторы, у которых мог бы он учиться, но, к сожалению, ничего

про подобные занятия нам неизвестно. Львов несколько раз по долгу службы бывал в Германии,

Франции, Италии, Испании и, по единодушному свидетельству современников, многое постиг там.

Львов не получил систематического специального образования, но его нельзя считать дилетантом, —

настолько высоко профессионально творчество зодчего.

Неизвестный художник. Портрет М. Ф. Соймонова.

Первая его длительная поездка за границу приходится на 1776 — 1777 годы. В эту поездку Львова

взял с собой Михаил Федорович Соймонов, ставший к тому времени директором горного

департамента и горного училища. Вместе с ними поехал служивший под началом Соймонова

большой приятель Львова, талантливый баснописец И. И. Хемницер. Для Львова особая прелесть

поездки заключалась в том, что у него не было определенных служебных обязанностей и он мог

свободно располагать временем. Хемницер оставил в своем дневнике подробное описание

путешествия; они побывали в Дрездене, Лейпциге, Кельне, Амстердаме, Антверпене, Брюсселе,

наконец, в Париже. Везде друзья осматривали местные достопримечательности, картинные галереи,

бывали на лучших спектаклях. Вернувшись в августе 1777 года в Петербург, Львов вскоре встретил

своего друга по Измайловскому полку Михаила Никитича Муравьева, который в письме к отцу

сообщал: «Н. А. Л. очень доволен своим путешествием: он имел случай удовольствовать свое

любопытство, особливо в художествах, которым учился...» Эта фраза позволяет предположить, что в

течение восьмимесячного путешествия Львов находил время для серьезных занятий. При его

необыкновенной способности схватывать знания буквально на лету он и за короткий срок многому

мог научиться. Лет через тридцать, уже после смерти Львова, рассказывая о сложной, бурной,

творчески насыщенной жизни своего друга, тот же Муравьев писал: «Много способствовали к

образованию вкуса его и распространению знаний путешествия, совершенные им в лучшие годы

жизни, когда чувствительность его могла быть управляема свойственным ему духом наблюдения. В

Дрезденской галерее, в колоннаде Лувра, в затворах Эскуриала и, наконец, в Риме, отечестве искусств

и древностей, почерпал он сии величественные формы, сие понятие простоты, сию неподражаемую

соразмерность, которые дышат в превосходных трудах Палладиев и Мишель Анжев».

Ж.-Л. Монье. Портрет М. Н. Муравьева.

Быть может, во время этих путешествий Львов встречался с кем-то из европейских архитекторов,

помогавших ему советами, и уж несомненно тщательно изучал памятники классической древности и

эпохи Возрождения, — без этого в те времена не обходился ни один зодчий.

* * *

К 1780 году — это год приезда в Россию Джакомо Кваренги, ставшего впоследствии одним из

столпов русского классицизма, — Львов уже архитектор с отчетливо определившимися вкусами.

Этот год был для Николая Александровича во многих отношениях решающим, поворотным. До

сих пор Львов подавал надежды, учился, искал. Но только к тридцати годам дарования его начали

проявляться бурно и сделались наконец вполне явными для окружающих.