Д.Гонцово.Кировской обл. 1942-1945 г.г.

15. ТАБАКОКУРЕНИЕ.

В 1941 году наши отцы ушли на войну, а мы, дети остались полупризорными, почуяли больше воли и свободы, и начали заниматься неблаговидными делами, в том числе и вредными для своего здоровья. Мы начали курить, но не табак, которого было мало или совсем не было, а мох, выдернутый из пазов бревенчатых жилых домов, чем дополнительно нарушали тепловую защиту жилья. Мох мы измельчали, завёртывали его в трубки, изготовленные их из бумаги от старых газет, журналов, книг. Мы зажигали и курили такое изделие, задыхались, втягивая горячие газ и дым, исходящие из горящих самодельных цигарок, и активно пытались отравить и разрушить наш детский дыхательный орган, и продолжали заниматься этим вредным и гадостным для нашего здоровья делом, хотя чувстовали себя при этом свехотвратительно. Как справлялся наш организм с таким насильным внедрением вредных газа и дыма и, что будет впоследствии после такого курения, мы не знали, да ещё и хвалились тем, кто сильнее и больше затянет в себя такой отравы.

После такого адского курения мха я решил вырастить хороший табак на своём огороде. Приобрёл семена, высадил их в землю, и ухаживал за ним, причём ухаживал лучше, чем за растущими картофелем и корнеплодами. Табак вырос быстро, и его довольно большие листья выглядели внушительно, особенно в утреннее время. Я срезал листья, высушивал их на солнце, или в затемнённом месте. Высушенный табак размельчал и стал курить его вместо мха. В первый раз я накурился этого табака, мне понравилось такое занятие, и сначала я почувствовал себя довольно хорошо и даже комфортно, устроился на травяной лужайке около дома, смотрел в небо, которое вроде бы кружилось вместе с облаками, а весь небосвод как бы уплывал медленно вдаль, а я чувствовал себя как бы на седьмом небе от выкуренной самодельной папиросы. Недолго продолжался этот мой кайф. Голова закружилась, а потом стала болеть всё сильней и сильней, а что было делать с болью, я не знал. К вечеру всё прошло, организм мой справился и вошел в норму. Я понял то, что чего-то переборщил, и в будущем стал курить меньше, и меньше отравлял свой организм, но курить не бросил, и уж не доводил себя до того состояния, которое было со мной после первого курения свежего зелёного табака.

Закончилась война. В округе в магазины стали привозить и там продавать папиросы, дешёвые "Ракета и "Спорт", подороже - "Беломорканал", "Дели", "Пушки" и дорогие, но очень слабые "Казбек". Привозили махорку разной крепости - Усманскую, Моршанскую, Бийскую, из "Укртютюнмахортреста" и из других мест, и торговали ей. Откуда-то появились "Гаванские сигары", дорогие и очень крепкие и ароматные (похоже, что такие курил Черчилль, как это отображено на исторических фотографиях). Мы стали курить все эти, изготовленные промышленностью табачные изделия, продающиеся в наших магазинах, и нам казалось, что это табачное зельё для нашего здоровья получше, чем выращенный в домашних условиях зелёный табак и, как будто при курении изготовленного промышленностью табачного зелья мы стали меньше терять своё здоровье.

Во время службы в Советской армии нам для курения выдавали махорку разной крепости и, даже когда она отсутствовала, то нам выдавали папиросы "Казбек", считавшиеся высокосортными, но они были такие слабые, что мы, солдаты, не считали их за курево. Во время службы в армии жизнь заставила меня бросить курить, и теперь я не занимаюсь таким нехорошим делом. Но чувствую, что давнее увлечение курением и мха и другого табачного зелья не прошло даром.

16. МОЯ ВОЙНА.

ВСПОМИНАЕТСЯ деревенское детство, беззаботное, беспечное. Тёплым летом мы, полуголые убегали в лес, на речку и на деревенский пруд, где бегали вперегонки, купались, резвились и ни о чем не думали.

22 июня 1941 года пришло к нам, в деревню сообщение о том, что началась война с Германией. Что такое война, все почти знали и понимали, а потому всполошились и озадачились. Старшие люди помнили Первую мировую и гражданскую войны, с которых люди вернулись калеками или не вернулись совсем. А теперешная война будет жесточе, и все ожидали чего-то страшного и непредвиденного. Тревожились молодые женщины, понимая, что их мужей призовут в действующую армию в первую очередь. Те, которые постарше, уже послужили в армии и считались резервистами, и их тоже не оставят дома.

Через короткое время к нам в деревню приехал военный человек и сказал, что будет готовить людей к ведению современного боя. Для этой цели велел всем мужчинам изготовить деревянные модели винтовок и через несколько дней снова приехал, приказал всем мужикам собраться с их деревянным вооружением. Поставил в строй, прочитал политическую информацию о необходимости защиты родины, и стал обучать всех искусству ведения современного боя. Команды он отдавал чётко, ясно, зычно, как настоящий советский командир, и чтобы все понимали, чего от них хотят.

Смирно! Направо! Налево! Кругом! Шагом марш! Строевым! Бегом! В атаку, вперед! В штыки! Врукопашную! Бей! Коли! Ложись! По пластунски вперед! Команды подавались беспрерывно. Этот военный человек был неутомим, и чувствовалось то, что он действительно хотел научить людей воевать и драться на войне. Мужики маршировали, быстро поворачивались, бегали, ползали, часто нарушали строй, кто-то отставал или шел не в ногу. Уставали, больше, чем на работе. Глазеющие зеваки наблюдали за всеми нарушающими, ненарушающими, падающими мужиками, подтрунивали и подсмеивались совсем не к месту. Продолжалось такое обучение недели полторы. Помогла ли такая кратковременная тренировка в современном реальном бою, сказать трудно. В современной войне надо было научиться также плавать, хотя бы по топорному, чтобы преодолевать реки при проведении боев, а плавать и держаться на воде наши мужики не умели.

В деревню стали приходить повестки с требованием явиться в установленное время на сборный пункт. До осени всех годных для военной службы мужиков забрали в действующую армию. На проводы каждого собирались все соседи. Пели прощальные песни, плясали, плакали. Все знали, что человек уходит на войну и может не вернуться в отеческий дом. Деревня осталась без челоможных мужиков. Тогда никто не думал, не ведал, что с этой ужасной войны вернутся немногие, да и то израненные и калеки. Женщины, взявшие на свои плечи двойную тяжелую нагрузку слабели, болели. Не хватало еды для поддержания сил и здоровья. Отец ушел второго сентября. Утром принесли повестку, а днем надо было сдать дела, в том числе зерновой склад и вечером - отъезд. Котомка с сухарями, запасное белье, ложка, кружка были приготовлены заранее. Мы остались втроем с матерью и двухлетней сестрой. Отец сначала писал письма с места формирования воинского соединения в городе Можге в Удмуртии, а потом с фронта. Поздней осенью письма от него перестали приходить. Мы поняли, что отца у нас больше нет.