— Мама?.. Нет, нет!.. Я и так… Я знаю…

— Не бросай моего сынка.

Сквозь сито дождя Кира видит большой желтый месяц, как бы заледеневший в холодном кольце. Он глядит ей в глаза тревожно и пристально…

Девочка глубоко вздохнула, спустила с кровати босые ноги.

Этот пол когда-то циклевал Сева.

Кира зажмурилась и встала на четвереньки. Но этого ей показалось мало. Она погладила пол ладошками.

Но и этого ей показалось мало. Она улеглась на полу калачиком.

«Сколько сейчас?.. Должно быть, часов одиннадцать!»

Она выскользнула в коридор, прислушалась, услыхала ровное дыхание матери… Прокралась в спальню, подошла к стоящей в углу кроватке.

Его волосы были влажными. Кира прижалась губами к его щеке.

— Сашка…

Он ее услыхал. Щечка дрогнула.

— Милый! Я знаю — ты у меня колдун. Сделай, пожалуйста, так, чтоб я была сильная.

— Кира?.. Ты?

— Мама, а мне показалось… будто приехал папа.

— Ступай, ступай, полуношница… Уйди от ребенка. У него жар.

Кира пошла к себе и принялась одеваться. Плащик висел на вешалке в коридоре, она не решилась его прихватить с собой, накинула на плечи летнее, клетчатое пальто… На это пальтишко метила Вероника, но Кира не отдавала… Для верности оно висело в ее шкафу.

Из дому Кира выскользнула босая (тупоносые ботики она обула на лестнице).

Ночь. Навстречу девочке хлестнуло мглой и дождем.

Проехал грузовичок, вздымая грязь. Низко опустив голову, прошла женщина.

«Если Сашка завтра поправится, я отдам Веронике это пальто. Утром отдам. Как проснется, сейчас же, сейчас же его отдам… Все на свете я ради него отдам!»

— Такси-и! Пожалуйста. Воробьевы горы.

— Ты что, решила в ночи совершить экскурсию?

— По какому праву вы меня тычите? К университету. Дождь хлестал о стекла окон. Кира сидела зажмурившись, словно дремля.

«Отчего так долго?.. Как долго, как долго!..»

— Что случилось с такси, товарищ водитель?

— А ничего такого — легкое землетрясение: зажгли светофор.

— Остановитесь-ка… Мы приехали. Подождите. Я — мигом.

— Ах вон оно что? Я — ждать, а ты — наутек?

— Ладно. Если хотите, можете подняться вместе со мной, — высокомерно сказала Кира.

…Она дома. Приехала. Вон светятся ее окна… Значит, еще не ложилась спать… Скорей, скорей!

— Валентина Петровна!.. Простите. У нас… То есть у меня… Происшествие… В общем… Заплатите ему, пожалуйста. Пусть уйдет, пусть смоется…

— Что с тобой, девочка? На кого ты похожа?

Кира робко присела на ту приступку у вешалки, где галоши. Ржевская стянула с нее пальто. Кира икнула.

— Снимешь чулки?.. Снимай. Они — мокрые. Ну! Говори!

Вместо ответа Кира опять икнула.

— Ладно, давай помолчим. Успокойся. Пойдем-ка я чаю дам. Надень мои туфли. Нет, погоди, я налью тебе в чай коньяку. Не хочешь? Ну, хорошо. Я выпью чаю, а ты поикай, поикай…

И тут-то Кира перевела дыхание. И принялась говорить. Она говорила жадно, захлебываясь, перебивая себя, торопясь.

Это была ее первая в жизни исповедь.

— Все? — спросила Ржевская.

— Да. То есть нет… То есть все.

Ржевская встала и, опустив голову, тихо прошла по комнате.

— Девочка, почему они не дали ему гауптвахту?

— Не знаю. Ничего я не понимаю.

— Кира, здесь что-то не так… Успокойся. Завтра я пойду в институт и все образуется. Ну!.. Подними-ка голову. Улыбнись. Молодцом!

Ржевская села к столу и задумалась.

— Значит, вы целовались? В лесу? Нет, девочка, этого не бывает…

— Честное слово — было. И вот за это, за это…

— Погоди-ка… Вы целовались… А потом он взял тебя за руку… Не слушай меня. Я шучу, шучу.

Усталое лицо женщины с пиявками широких бровей, соединившихся у переносья, стало насмешливым и печальным.

— Шучу! Неужели не понимаешь? Ночь, дождик, чулки, которые ты порвала, твое заляпанное пальтишко — все это жизнь, жизнь… Она стучится в двери — к тебе. Это жизнь. Поняла?

— Нет.

— Счастлив даже тот человек, который остро чувствует одиночество.