— Ну придумайте что-нибудь, — взмолился он, — придумайте! Может, вам не нужна карьера юриста? — Он вдруг опустился на пол и сел у ее ног. Алинка проделала то же самое. Они сидели так и молча смотрели друг на друга. Наконец Алинка тихо сказала:

— Попробуем… У нас есть целых два месяца летних каникул. Я в вашем распоряжении.

Что это было! Восторг, выражение радости и счастья, шквал эмоций и мгновенное преображение: лицо серьезное, как у спортсмена в последние секунды перед стартом.

— Попробуем, — согласился он. — Завтра в девять утра к визажисту, потом… Ну, в общем, идите, отдыхайте, завтра я все вам и объясню.

Алинка взяла фотографии и пошла к двери. Она повернулась лицом к фотографу, хотела спросить, сколько должна за снимки, но тот уже сидел отрешенный от мира внешних реалий и погруженный в мир всепоглощающей внутренней работы.

Звенькнул колокольчик. Алинка вышла из полумрака лаборатории и очутилась во мраке вечернего Пешта.

5

Утро начиналось как обычно: легкий импульс, толчок изнутри, и Николай Иванович открыл глаза. Можно даже и не глядеть на часы. Он точно знал, что сейчас половина седьмого. Привычка, выработанная годами, крайне редко подводила его.

«Как Штирлиц», — подумал он, распахивая шторы и открывая настежь окно. Воздух был по-утреннему свеж и прохладен. Едва уловимое дуновение ветра коснулось тела, обволакивая подобно воде, слегка покалывая еще сонные мышцы.

В ванной комнате, перед зеркалом, намыливая помазком щеки и подбородок, Николай Иванович еще раз мысленно прокрутил вчерашний вечер: щеточка усов и лысый череп фон Зиндера, его осовелые глаза и пьяная отключка под занавес…

Но фон Зиндер легко и без напряжения выцветал в памяти, отторгался ею, почти не задерживаясь. А вот Кристина…

Николай Иванович пытался снова и снова вспомнить все подробности того момента, когда он увидел ее впервые. Высокая блондинка с чуть остреньким носиком и мягкими чертами лица, в которых скользила скорее некоторая скованность, чем холодность. Но вчера его взгляд был прикован даже не к теплым зеленовато-голубым глазам этой женщины, по-особенному красивой и аристократичной. Нет, его поразило другое — родинки на правой щеке. Шесть крохотных родинок, подобно звездам Большой Медведицы, сбегали от виска к подбородку, делая лицо этой чужой, незнакомой женщины таким родным и близким. У Марии — матери Алинки, да и у самой Алинки, были точно такие же, только немного иначе расположенные звездочки на щеке. Словно кто-то отметил этих женщин, чтобы он безошибочно, с первого взгляда, мог определить, это — его.

Николай Иванович вспоминал лицо жены. Оно всплывало оттуда, из небытия, из глубин памяти и тихо улыбалось ему спокойной молчаливой улыбкой. Но тут же лицо Кристины как бы накладывалось на ее черты, и жена удалялась, затуманивалась, вместо Марии Николаю Ивановичу улыбалась уже другая женщина — одновременно и совершенно неизвестная, и такая близкая.

Потом неожиданно эта женщина начинала смотреть ему в глаза с укоризной. Николаю Ивановичу становилось отчего-то неловко, и вдруг он понимал, что лицо Кристины постепенно превращается в лицо дочери.

Николай Иванович встряхнул головой. «Просто глюки какие-то», — подумал он, открыл глаза и вздрогнул. Прямо на него смотрело совершенно другое лицо. И теперь уже не в воображении. Он даже отпрянул, но увидел в зеркале себя.

Вода с добродушным щебетом струилась в кремовый фаянс раковины, стекло перед глазами чуть запотело, а мыльная пена на лице высохла, начиная понемножку стягивать кожу. Точно сгоняя с себя оцепенение, Николай Иванович несколькими быстрыми движениями смыл с подбородка остатки пены и, не вытираясь, сел в кресло у открытого окна. Ему снова захотелось вернуться туда, во вчерашний вечер, который простирался значительно дальше — в счастливые дни молодости, когда рядом с ним были и любимая жена, и дочка, и сам мир казался таким большим и полным покоя.

Николай Иванович поднялся. «Все, хватит, — приказал он себе, — пора работать!» Он умел отдавать приказы не только своим подчиненным. Подчиненным легко приказывать, а ты попробуй прикажи себе, когда такая мечтательность и лень овладевают каждой клеточкой твоего тела.

Николай Иванович пошел в кухню, сунул в печь замороженный завтрак и стал одеваться. Сегодня, видимо, придется обойтись без зарядки. Может, вечером выбраться на пробежку, что-то давно он не бегал.

Пока завтрак стоял в печи, он подошел к телефону и быстро набрал номер.

— Петр Петрович, ну как вы?

— У-у-у, — протянул Петя сонным голосом. Чувствовалось, что язык его прилип к гортани, и в голове — как на пыльном чердаке в жаркий июльский полдень. — Не знаю, что и сказать.

— Говорить нечего, — ответил Николай Иванович, — так мы вчера дела сделали? Ну, да ничего, вчера отдохнули, сегодня придется наверстывать. Ты как там, фон Зиндерам позвонишь?

— Позвоню, только вот приведу себя малость в чувство. Освежусь и сразу позвоню.