И она успокоилась. Ерунда. Так не бывает. Тем более – учреждение государственное. Не дураки сидят, пишут отчеты. Государственные работники. Разберутся.

Она дошла по Разъезжей до бывшего Николаевского Проспекта и села там на трамвай без большой уверенности, что едет в нужную сторону. Некоторое время переживала, глядя на запотелые окна. И опомнилась только у Витебского вокзала и станции метро Пушкинская. Явно не в ту сторону поехала. А может и в ту – Фотина плохо ориентировалась в планировке города.

Она вышла, пересекла Загородный, и спустилась в метро. Станцию Пушкинскую она помнила с раннего детства. Мать, Крессида Андреевна, трижды возила ее на детские спектакли в Театр Юных Зрителей, неподалеку отсюда.

Она пыталась звонить секретарше, дабы назначить встречу. Пять сообщений оставила в один день, семь во второй, десять в третий. Секретарша молчала. Действительно, наверное, Адрианна Евгеньевна, невзлюбившая Фотину, у них диктатор, и не будет Фотине приема!

Тогда Фотина решила просто забыть обо всем об этом. Авось пронесет. А что ей еще оставалось делать?

Ровно через неделю в почтовом ящике обнаружено было Фотиной новое письмо из «Комиссии». Размер штрафа составлял шестьсот тысяч рублей. Предупреждение, напечатанное красным шрифтом, гласило, что в случае неуплаты ей следует ждать повестки в суд через три дня, а сам суд состоится через неделю. Наказание сроком до десяти лет и дополнительный штраф, сумма которого определена будет на суде.

– Обманул Вася, – сказала себе Фотина. – Про дополнительный штраф ничего не сказал. А будет еще и дополнительный.

И почувствовала, как мутнеет сознание.

Она схватилась рукой за стену и некоторое время так стояла.

Крессида Андреевна ругалась, оскорбляла, и спрашивала, почему эта дура молчит, а Фотина даже не отмахивалась. Коля перебрасывался письменными сообщениями по телефону. Фотина ушла в ванную, разделась, и долго стояла под душем.

Всю ночь она не спала. Утром, выпив растворимого кофе с молоком и съев кружок колбасы на куске булки, она оделась и поехала на работу. Сотрудница Миранда увидела, что на Фотине лица нет, и стала расспрашивать. Фотина отвечала нехотя. Постепенно Миранда выяснила, в чем дело.

– Тебе незамедлительно нужно к юристу, если что, – сказала Миранда. – Я ж тебе говорила, у моей подруги есть знакомый. Помнишь? Я ей сейчас позвоню. Ты посиди. Ты сегодня не напрягайся, просто сиди себе на стуле. Я, если что, все за тебя сделаю. А если Ахмед будет выступать, мы его зарежем.

И она стала звонить подруге. К обеденному перерыву она управилась назначить встречу с юристом, но не в конторе, а в кафе.

– Его зовут Леонид, – сообщила она. – Будет тебя ждать в час в «Гусарской Радости», на Садовой. Езжай прямо сейчас. Пока доберешься, знаешь?

Был, дамы и господа, теплый, солнечный день, и «Гусарская Радость» сориентировалась и выставила на тротуар несколько столиков. За одним из них и сидел юрист Леонид в безупречном костюме цвета индиго, при галстуке, и пил из длинного стакана лимонад. Был он молод, внешность имел ярко семитскую, глаза грустные, на пальце перстень, возле стула кейс-атташе цвета бордо доброй выдержки. Он безошибочно определил подходящую к кафе Фотину и махнул ей приветливо рукой.

– Вот на всякий случай моя карточка, – сказал он ей сразу, и протянул карточку.

На карточке значилось, «Леонид Штурман, адвокат и консультант».

Фотина положила карточку в сумочку.

– У меня очень мало времени, – предупредил ее Леонид. – Поэтому, уж простите, я и вам заказал. Вы, наверное, голодны? Сейчас принесут.

Именно в этот момент на тротуар выпрыгнул из кафе длинный, как Петр Первый, официант с подносом, на котором помещались чайник с натюрмортом на боку, чашки, две бутылки пива, два пивных бокала, и две тарелки с сандвичами. Официант стремительными движениями по одному переместил все эти предметы с подноса на столик, одной рукой откупорил обе бутылки, разлил по стаканам, сунул под пепельницу распечатанный кассовым компьютером на тонкой глянцевой бумаге счет, и ушел.

– Ешьте. Но сначала покажите письмо, – сказал Леонид, отпивая пиво.

Фотина вытащила из сумочки письмо и передала ему. Леонид глянул, затем вгляделся, и наконец внимательно изучил, письмо с красным шрифтом в конце и со зловещей цифрой в графе «штраф». И присвистнул длинно по нисходящей гамме. Получилось что-то похожее на pas de deux из балета Петра Чайковского. Может, именно этот музыкальный фрагмент и имел в виду Леонид Штурман. Так подумалось Фотине: она не знала, что это именно pas de deux, но мелодию где-то слышала.