– Все тотъ-же! – сказалъ, стоя передъ дверью и засунувъ, по обыкновенію, руки въ карманы, булочникъ Гейнцъ своему сосду купцу Вейземейеру, котораго шумъ тоже привлекъ изъ-за прилавка.

– Да, все тотъ-же, – отвчалъ г-нъ Вейземейеръ, маленькій, худенькій человкъ, – все тотъ-же весельчакъ, тотъ-же весельчакъ!

Но г. Вейземейеръ сказалъ это вовсе не веселымъ голосомъ, во-первыхъ, потому что былъ вообще меланхолическаго темперамента, а во-вторыхъ, ему вдругъ показалось, что Гансъ одинъ можетъ състь вс прекрасныя вещи, стоявшія на стол и предназначенныя для «сборщиковъ».

– Они зайдутъ прежде всхъ къ вамъ, сосдъ, – сказалъ булочникъ.

– Да, да, вроятно, – сказалъ г. Вейземейеръ.

Дйствительно, процессія переходила черезъ ручей по узенькому мостику прямо къ дому г. Вейземейера. Поднялся страшный крикъ и гамъ, когда Гансъ, вмсто того, чтобъ идти по мосту, однимъ прыжкомъ перескочилъ черезъ ручей, причемъ женское его одяніе далеко развевалось по втру – и очутился около г. Вейземейера, который въ ужас отступилъ на нсколько шаговъ. Булочникъ же между тмъ улыбнулся своими толстыми, покрытыми мукой, губами, и спросилъ:

– Еще чортъ не унесъ тебя, Гансъ?

Гансъ, вмсто отвта, сдлалъ низкій книксенъ и преобразилъ свое красивое лицо въ рожу самаго отъявленнаго ханжи.

– Ну, такъ когда же это будетъ, Гансъ? – сказалъ снова булочникъ.

– Тогда, когда вы станете печь самыя большія булки въ околодк, – сказалъ Гансъ и прислъ еще ниже.

Булочникъ бросилъ на него злобный взглядъ, но тутъ подоспли другіе парни и вс направились въ домъ купца. Г. Вейземейеръ послдовалъ за сборщиками и съ кислой миной смотрлъ, потирая руки (желая этимъ выразить свое удовольствіе и гостепріимство), какъ парни укладывали въ мшки со стола провизію, которой было не особенно много.

– Ты останешься у насъ, Гансъ? – спросилъ г. Вейземейеръ.

– Не думаю, – возразилъ Гансъ, кладя въ мшокъ тощій окорокъ. – Свиньи здсь слишкомъ костлявы.

Съ этими словами грубіянъ перекинулъ свой мшокъ черезъ плечо и, выходя изъ дому, сдлалъ видъ, будто изнемогаетъ подъ тяжестью, что вызвало новый крикъ и смхъ со стороны собравшихся на улиц. Такъ отправились они опять по деревн, изъ дому въ домъ. Толпа, сопровождавшая ихъ, увеличивалась и крикъ и смхъ становились все громче, а прыжки и штуки Ганса все забавне. Когда вс думали, что запасъ его остроумія истощился, онъ вдругъ выкидывалъ новую штуку, еще смшне прежнихъ.

Они обошли всю деревню и на возвратномъ пути уже почти дошли до шинка, какъ вдругъ одинъ изъ парней крикнулъ:

– Теперь пойдемъ къ школьному учителю!

– Да, да, къ школьному учителю! – закричали вс въ одинъ голосъ.

Школьный учитель, онъ же и кистеръ [1] , Зельбицъ получилъ въ приданое за покойной женой клочокъ земли и самъ обработывалъ его, почему и можно было причислить его къ крестьянамъ. Каждый годъ сборщики посещали его наравн съ другими обывателями; но Гансъ, бывшій сильно навесел и, за минуту передъ тмъ, коноводъ веселой комнаніи, вдругъ затихъ и сказалъ серьезно:

– Я не пойду туда.

– Ты долженъ идти, долженъ! – кричали со всхъ сторонъ.

– Не хочу, – сказалъ Гансъ.

– Онъ боится розги учителя! – закричалъ какой-то острякъ.

– Боится своего опекуна! – сказалъ другой.

– Или черныхъ глазъ Греты! – прибавилъ третій.

Гансъ стоялъ, бросая такіе свирпые взгляды на дразнившихъ его, какъ будто ему хотлось поколотить ихъ; вдругъ онъ, однимъ взмахомъ, вскинулъ на плечи полный и тяжелый мшокъ, который было поставилъ передъ собой на землю и сказалъ сквозь зубы:

– Такъ вотъ какъ? Ну, пойдемте!

И съ новымъ шумомъ они повернули въ узкій переулокъ. Справа и слва передъ ними были два пруда – большой и маленькій, а за ними стояло еще нсколько домовъ. Первый былъ домъ школьнаго учителя. Дале позади его, въ сторон отъ деревни, на холм, была церковь, а вблизи ея – кладбище и домъ пастора, осненный высокими липами и тополями. Гансъ, на своихъ длинныхъ ногахъ, такъ быстро шелъ впереди, что другіе только рысью могли поспвать за нимъ. Это еще боле увеличивало всеобщую веселость.

Дочь школьнаго учителя Грета стояла въ саду, прислушиваясь къ шуму; но увидя приближавшуюся буйную толпу, она бросилась въ комнату, гд еще стоялъ накрытый обденный столъ, а отецъ ея, сидя за другимъ столомъ у окна, съ важностью разлиневывалъ толстую книгу.

Школьный учитель былъ пожилой человкъ съ длиннымъ худымъ лицомъ, казавшимся еще длинне отъ его лысой макушки. Его брови были всегда подняты, а углы беззубаго рта опущены, что придавало ему очень строгій и угрюмый видъ, особенно въ настоящую минуту, когда онъ, сердясь на непрошенныхъ посетителей, обратился къ дочери и закричалъ рзкимъ голосомъ: