Я закрыла глаза, позволив сознанию кружиться, подобно снежинкам в Новогоднюю ночь. Огромное количество маленьких колючих моментов моей жизни танцевало в памяти. Ощущения и картинки вальсировали, выделывая такие пируэты, что меня начало подташнивать.

Кто-то, присев на пол напротив, обнял меня за ноги, положив голову мне на колени. Открыв глаза, я увидела, что это Ника.

— Я пришла, чтобы забрать тебя отсюда, — её голос был больше просящим, чем утвердительным. Словно это Никки спрашивала у меня, зачем она сюда пришла.

Её глаза просили прощения. Или не прощения, а чего-то другого, я просто не была в состоянии сейчас понять. На минуту меня охватил стыд, что она видит меня в таком состоянии, растрепанную, с размазанной косметикой и расширенными от благовоний зрачками. Но потом я поняла: Никки посчитала, что сама виновата передо мной, и сейчас она не собирается упрекать меня в чём-то.

Размышления прервал стук каблуков на втором этаже. Затем раздался громкий смех Сатиры, и всё стихло.

Значит, в Песочной Комнате никого нет. А Тод давится неудачей на маленьком диване.

Я схватила Никки за руку и потащила туда, где мы впервые увидели Сатиру и Юлия. Ника не сопротивлялась, и было не так уж важно, о чём она думает.

Мы вдвоем упали на большие подушки у окна, наверное, отброшенные Сатирой, когда она расставляла по комнате цветы. Лежащая на спине Никки была мягкая и послушная, как пластилин. Я целовала её шею, спускаясь ниже, к груди. Нетерпеливо расстегнула её нелепую рубашку, облизнув животик. Мне никогда не нравился пирсинг в пупке, я боялась случайно зацепить его и причинить ей боль. Кроме того, металл неприятен на вкус.

Однако сегодня колечко с длинной подвеской из звездочек, пронзающее её кожу было очень кстати. Я прикусила одну из звездочек и потянула сережку на себя. Недовольно простонав что-то неразборчивое, Никки приподнялась. Так было удобнее стянуть с нее джинсы.

Когда синие штаны из грубой ткани уже валялись где-то в углу, я чуть отдалилась от Никки, чтобы в очередной раз убедиться, насколько она чудесна.

Передо мной на подушке полулежала смуглая девушка с рассыпанными по плечам темными волосами. Расстегнутая белая мужская рубашка приоткрывала небольшую аккуратную грудь. Она не была полненькой, скорее, просто аппетитной. Как она может носить такую мужскую невзрачную одежду? Зачем? Ведь я знала, что раздевая её, под всеми этими грубыми мятыми вещами найду теплое нежное тело. Найду бархатное спокойствие, которое я так любила обнимать утром, когда просыпалась рядом с ней.

И это милое, в сине-белую клетку белье из хлопка так необыкновенно идет ей.

Так необыкновенно, что мне от всего этого тепла и комфорта вдруг стало тошно. Мне захотелось ударить Нику. За то, что она всегда такая нежная и послушная. За то, что она всегда одинаковая, всегда верная, всегда сладкая… Я не успела понять, увидела ли она разочарование в моих глазах. Противореча собственным желаниям, я поцеловала её, с закрытыми глазами на ощупь ища застежку этого почти детского нижнего белья.

Дверь резко открылась, и в комнату, словно запыхавшись, влетела Сатира. Её удивление длилось всего секунду, затем лицо расплылось в широчайшей улыбке, а глаза засияли восторгом:

— Браво! Браво! — Она зааплодировала нам, заливаясь громким издевающимся смехом.

Мы обе так и застыли на полу, остолбеневшие от её неожиданного появления. Я, сидя на ногах Никки, не могла найти способ вывернуться из неловкой ситуации.

И едва я раскрыла рот, как Сатира опередила меня. Она швырнула мне что-то, что держала в правой руке:

— Лови, Кнопка, ты забыла!

Глаза моей подруги наполнились слезами, когда она увидела, как на пол перед нами упал испачканный в пыли лифчик, оставленный мною в комнате Тода.

— Никки…

Я не успела договорить, она грубо столкнула меня:

— Слезь с меня!

Собрав последние силы, я поднялась на ноги, подняла брошенное мне белье и яростно швырнула его в Сатиру. Она мгновенно отвернулась. Неконтролируемое желание выдрать ей все волосы переросло в бешенство, я кинулась к дверному проему. Но когда Сатира снова взглянула на меня, мои ноги сами не захотели двигаться с места. От мочки уха к виску с левой стороны ее лица тянулась красная полоса, и яркие капельки крови скапливались на ней, едва-едва не срываясь вниз. Должно быть, она не успела вовремя отвернуться, и с силой брошенный лифчик застёжкой оцарапал ей лицо.

Что я наделала…

В проеме двери возник Тод с нахальной маской на физиономии:

— Ну что у вас, кошачья драка?

Медленно, Сатира сделала шаг ко мне, несколько алых капель при этом сорвались, прочертив на её лице параллельные линии и соскользнув на плечо.

Я отступила. Оттолкнула Тода и бросилась прочь из этого дома.

Было даже странно ощущать чувство вины. Казалось бы, за что? Она сама виновата, она наглая, самоуверенная, бездушная кукла без тормозов. Как можно делать вещи, которые делать просто нельзя?!..