Громкий хохот вырывался через раскрытое окно в промозглый мрак, где всего в нескольких ярдах стояла Агата.

Увидев, как ее муж встал и поцеловал Нэнси в губы, она повернулась и бегом бросилась к машине.

Охваченный отчаянием, ее мозг устремился навстречу единственно верному решению.

Вернувшись в «Стайлз», Агата направилась прямиком к себе в кабинет и написала три письма. Одно, адресованное Шарлотте Фишер, и другое, мужу, она положила на столик в холле. Третье же, на имя деверя, Кемпбелла Кристи, убрала в сумочку. Потом рванулась наверх, в спальню, и принялась лихорадочно швырять в саквояж вещи: юбку, вечернее платье, несколько пар туфель – первое, что попалось под руку. Вытащила из комода несколько банкнот по двадцать пять фунтов и сунула в сумочку, потом надела шубку и подхватила свой саквояж. Затем зашла в спальню Розалинды, где слабый свет ночника озарял лицо безмятежно спящей девочки, нежно поцеловала ее и на цыпочках вышла.

– Я вам завтра позвоню, – бросила она горничной. Та успела заметить, что из незастегнутого саквояжа торчит пола шелкового платья…

Агата устремилась к машине, за руль, – фонарь у дверей особняка смутно высветил ее стиснутый кулак, прижатый к губам. Взревел мотор, и она на бешеной скорости помчалась в сторону Ньюлендс-Корнер, седловины в меловых холмах Норт-Даунс.

Сумрачным утром четвертого декабря, в самом начале девятого, когда земля еще не отошла от ночного мороза, вдоль по шоссе Гилфорд – Доркинг, в том месте, где оно ныряет в лесистую долину близ Пилгрим-Вей, вниз по склону холма брела бедно одетая женщина, толкая перед собой тележку. Рядом с ней понуро шагал шестилетний мальчик.

Единственным напоминанием о человеческом жилье на Ньюлендс-Корнер служило одноэтажное кафе на самой макушке холма. Подойдя к кафе, женщина заметила по другую сторону дороги, ядрах в ста ниже по склону двухместный автомобиль, уткнувшийся капотом в придорожные кусты. Поставив тележку, она велела мальчику постеречь ее, а сама направилась к машине. Снаружи автомобиль был весь покрыт инеем, а внутри, как ей показалось, кто-то сидел, уронив голову на руль.

Едва она открыла дверцу, как шубка, лежавшая на руле, сползла на сиденье. Женщина шарахнулась было в сторону, – что за чертовщина! – но потом принялась проворно обшаривать салон, выкидывая наружу коротенький зонтик, две пары дамских туфель – одни из них оказались покрыты слоем налипшей дорожной глины, – вязаный кардиган и юбку. Из саквояжа она вытащила вечернее платье и водительские права и, отшвырнув их в сторону, продолжала копаться в вещах.

Но не успела она вылезти из машины, как чья-то твердая рука легла ей на плечо.

– Чем это ты тут занимаешься? – рявкнул владелец кафе.

Женщина вздрогнула.

– Да я решила, там кто-то есть, в машине.

– Ты решила, там есть чем поживиться, – уточнил мистер Лаленд, заглядывая в салон, и, подняв с земли водительские права, прочитал:

– Миссис Агата Мэри Кларисса Кристи.

Мистер Лаленд снова глянул на женщину, все еще топтавшуюся возле машины, и, обуреваемый сильнейшими подозрениями, сграбастал ее за локоть и поволок назад – к себе в кафе.

Кафе Лаленда представляло собой обветшавшее строение, схваченное косой решеткой планок поверх облупившейся штукатурки. Владелец, смутно ощущавший, вероятно, бесцветность собственной жизни, залепил кафе изнутри яркими фотографиями гоночных автомобилей. Велев женщине с ребенком дожидаться полиции, он спешно разделывался с собственным завтраком.

– Дело было в самом начале девятого, – спустя несколько минут говорил он местному констеблю Рейнолдсу. – Фары, наверное, горели всю ночь – аккумуляторы разрядились начисто. А корпус вроде не поврежден. Но как машина-то попала на этот откос? Не то сама скатилась с дороги, не то это кто-то съехал на ней вниз. Может, убили его. Вот только следов борьбы не видно, и крови тоже нету. – Он протянул молодому полисмену чашку чаю. – Теперь еще.

Какая женщина бросит в машине дорогую шубку, да еще в такой собачий холод? Чепуха получается. – Лаленд призадумался. – Думаете, она одна была?

Констебль Рейнолдс, внимательно изучив найденные права, позвонил начальству – старшему инспектору Кенуорду, заместителю начальника полиции графства Суррей. Потом записал фамилию бродяжки, дал монетку ее ребенку, а затем пошел осматривать машину. Иней на травяном откосе, с которого она съехала, успел немного оттаять и теперь сверкал на солнце. Стадо коров прошествовало мимо брошенного автомобиля, такого чуждого и неуместного в это мирное утро.

Тем временем старший инспектор Кенуорд дозвонился в «Стайлз». Узнав, что полковника нет дома, он поинтересовался у Шарлотты Фишер, был ли тот дома накануне вечером.

– Полковник уехал на все выходные, старший инспектор.

– А не скажете куда?

– К одному из друзей, сэр. В Доркинг, к некоему капитану Ренкину.

– Я попросил бы вас связаться с полковником и передать, что мне нужно с ним поговорить. Скажите, а у вас самой нет никаких предположений, где сейчас может находиться миссис Кристи?

– Никаких, сэр. Уезжая вчера вечером, она сказала прислуге, что утром позвонит. Она была в неважном состоянии, сэр. Все что угодно могло случиться. Я ее секретарь, Шарлотта Фишер, и вчера вечером, когда она уезжала, меня не было.

– И вы даже примерно не представляете себе, что же могло случиться?

– Она оставила письма, – помолчав, проговорила Шарлотта. – Одно мужу, другое мне. Что до моего письма, то оно явно написано в глубоком горе. Знаете, ведь миссис Кристи недавно потеряла мать и перенесла тяжелейший нервный срыв. А в эти выходные она собиралась в Беверли – это в Йоркшире. Но в письме она просит меня отменить все договоренности насчет этой поездки.