Друзьям стало неловко от своей черствости и скаредности.

– Но ведь мы тогда заморозим огромные средства, которые должны быть направлены на развитие гейской цивилизации. Это наш долг перед покойным Гугенройтером, – очень осторожно, стараясь не обидеть Достоевского, заметил Леня.

– Мы понимаем ваше положение, – согласился Александр Сергеевич, – и готовы всячески поддержать любые ваши начинания по развитию этой цивилизации. Мы, например, будем содействовать вашей инициативе внесения в олимпийскую программу некоторых видов спорта, отсутствие которых можно рассматривать как ущемление прав сексуальных меньшинств.

– Какой еще инициативы? – спросил Саша. – Что вы имеете в виду, Александр Сергеевич?

– Инициативы фонда Гугенройтера, которая пока тонет в бюрократическом болоте олимпийского комитета. Это насчет включения в олимпийскую программу мужской художественной гимнастики, парных мужских танцев на льду и еще кое-чего по мелочи. Естественно, у большей части руководителей олимпийского движения это вызовет протест, ну так мы их и натянем, – генерал двинул руками, словно натягивал вожжи, – за ущемление прав сексуальных меньшинств. И вашу задницу поможем прикрыть. Сделаем олимпиаду голубой! – провозгласил Достоевский и выпил неизвестно откуда взявшийся у него в руках стакан.

И через несколько секунд, заев водку маслиной, Достоевский исчез, мгновенно испарившись.

– Никак не привыкну к его манере появляться и исчезать, – сказал Леня.

Над столом повисла пауза.

Взгляд Лени столкнулся со взглядом старика на большой фотографии. После длительной паузы Леня сказал, как бы подводя итог своим размышлениям:

– Ну что, старик, не ждал ты от нас такого дерьма?

– Да, доигрались, – язвительно проговорил Саша, – мне вообще перестает нравиться быть мультимиллиардером: такое впечатление, будто я проживаю чью-то чужую жизнь, а не свою. Никаких привычных радостей, не с кем даже поругаться, все, кроме женщин, сразу говорят: «Да, сэр!» – и проблемы как не бывало. А женщины начинают превращаться в навязчивый бред: имея такие бабки, не иметь ни одной бабы! И ни к попу, ни к психоаналитику не пойдешь. – Саша насупился и обиженно замолчал.

– Ну и что ты предлагаешь? – спросил его Леня, разливая водку.

– А что тут предложишь? – сказал обреченно Саша. – Назвался груздем, становись строиться.

Бой курантов полетел над морем, удаляясь от одинокого скалистого острова, на котором таланты и деньги Голливуда построили точную копию Московского Кремля.

Задуманная Начальником Достоевского операция по скупке государственных долгов России неожиданно для Саши и Лени забуксовала и чуть не встала вовсе. Оказалось, что государственные долги – это вовсе не то же самое, что долги соседей, сослуживцев и друзей. Даже мафия заинтересована вернуть деньги, которые она дала кому-то в долг. И только банки, предоставляющие кредиты государствам, чувствуют себя довольно глупо, если им захотят вернуть долг сполна и вовремя. Не для того давали эти деньги, чтобы возвращать, потому что долг – это влияние на государство, это возможность давления на него, это его зависимость от банка или, точнее, оттого, кому этот банк принадлежит.

Лене и Саше срочно пришлось преодолевать этот политэкономический ликбез в ходе переговоров, которые поначалу не приносили никакого результата. Подписывались какие-то протоколы о намерениях, рамочные договоры, договоры по блокам вопросов, дополнения к протоколам о намерениях, уточнения к порядку проведения процедуры, уточнения списков участников, но самая головоломная часть переговоров – определение процентов на проценты по договорам о прежних вариантах реструктуризации долгов – стопорилась, и друзья понимали, что над ними попросту издеваются.

В Москве моментально стало известно об их потугах скупить долги, то есть поднять на поверхность все то, что старательно прятали и топили многие поколения советских и российских чиновников. Москва насторожилась. В Кремль был вызван Начальник разведки и контрразведки, которому было указано на недоработку в плане защиты интересов государства. Начальник вызвал Достоевского.

– В Кремле знают о переуступке государственного долга, – сказал он тихо, когда Достоевский сел перед ним, раскрыв бумаги.

– Откуда? – испугался Достоевский. – Мы... – начал было оправдываться он, но Начальник жестом остановил его.

– Какая разница? Здесь перехлестывается столько интересов, что это все равно должно было всплыть рано или поздно. В связи с этим у меня, Александр Сергеевич, к вам просьба...

– Готов соответствовать моменту, – торжественно сказал Достоевский, достал пистолет, снял с предохранителя и приставил ствол к виску.

Начальник нетерпеливым жестом приказал убрать ствол, что Достоевский с облегчением и сделал. Кому охота умирать, даже в генеральском звании?

– Это вы всегда успеете сделать и без моей просьбы. Я хотел вас попросить о другом: нельзя ли как-то ускорить этот процесс? Одно дело, когда эти долги скупаются, тут можно черт-те в чем обвинить и вас, и, не дай Бог, меня, но когда долги будут у нас, ну, у этих ребят, – поправился он, – мы тогда уже точно можем выступать как спасители России. И здесь никто слова поперек не посмеет сказать.

– Я понимаю, – сказал Достоевский, как всегда восхищаясь стратегическим гением Начальника. – Разрешите задействовать личные связи? Я до сих пор не решался, но поскольку вопрос стоит так остро, готов пойти ва-банк, однако мне нужны чрезвычайные полномочия.