«Господи, ты послал Авраама из страны его и сохранил живым и здоровым в пути, дай и нам, чадам твоим, такую же милость. Укрепи нас в опасностях и облегчи нам путь. Будь для нас тенью против солнца, плащом нашим от дождя и ветра. Понеси нас, когда устанем, и защити от всякой напасти. Будь посохом нашим, что хранит от падений, и пристанью, что спасает потерпевших кораблекрушение…»

Но голос Катрин не смешался с голосами других. Про себя она повторяла те резкие слова, которыми обменялась с Жербером Боа как раз перед тем, как войти в часовню, перед началом службы и общей молитвы. Когда молодая женщина появилась, поддерживая под руку еще очень бледную Жилетту де Вошель, клермонец побелел от злости. Он подбежал к ней с такой запальчивостью, что не сразу заметил Эрменгарду, шедшую сзади на костылях.

— Эта женщина не в состоянии продолжать дорогу, — сухо сказал он. — Она может побыть на службе, конечно, но мы оставим ее на попечение монахинь.

Катрин обещала себе быть мягкой и терпеливой, попытаться задобрить и умаслить Жербера, но по вскипевшему в ней яростному гневу сразу почувствовала, что ее благоразумного терпения надолго не хватит.

— Кто это решил? — спросила она с необыкновенной мягкостью.

— Я!

— С какой стати, скажите, пожалуйста?

— Я руковожу этим паломничеством. Я и решаю!

— Думаю, вы ошибаетесь. При выходе из Пюи епископ выбрал вас нашим поводырем с тем, чтобы вы шли впереди нашей группы. Вы показались ему человеком мудрым, и, кроме того, эта дорога вами уже однажды пройдена. Но вы вовсе не наш «вожак»в том смысле, который вы сами придаете этому слову.

— То есть?

— Вы не капитан, а мы не ваши солдаты. Ограничьтесь, брат мой, тем, что ведете нас по дорогам, и не старайтесь сверх меры руководить нами. Госпожа Жилетта желает продолжить путь и продолжит его.

Опять молния ярости, уже знакомой Катрин, блеснула в его серых холодных глазах. Он сделал шаг к молодой женщине.

— Вы осмеливаетесь пренебрегать моим авторитетом? воскликнул Жербер дрожащим голосом.

Катрин стойко выдержала его взгляд и даже холодно ему улыбнулась.

— Я вовсе не пренебрегаю им, а отказываюсь принимать то, что вам так нравится нам навязывать. И более того, успокойтесь, госпожа Жилетта никак не будет вам в тягость: она поедет верхом.

— Верхом? Но где это вы думаете сыскать лошадь?

Эрменгарда, которая до сих пор с интересом следила за их перепалкой, посчитала своевременным вступить в разговор. Она доковыляла до Жербера:

— У меня есть лошади, представьте себе, и я ей дам одну из них. Что, у вас есть возражения?

Такое вмешательство явно не доставило удовольствия клермонцу, он нахмурил брови и, посмотрев на старую женщину с видимым пренебрежением, произнес:

Еще и эта? Откуда вы возникли, старушка?

И он за это получил. Вдовствующая графиня де Шатовилен вдруг стала алого цвета. Твердо упершись своими костылями в землю, она выпрямилась во весь свой большой рост, и этого оказалось достаточно, чтобы ее лицо возникло в нескольких дюймах от белого лица Боа.

— Это у вас, мальчик мой, нужно было бы спросить, откуда вы взялись, да еще с таким плохим воспитанием! Ей Богу! Вы первый человек, кто осмелился назвать меня «старушкой», и советую вам не повторяться, если не хотите, чтобы мои люди вас научили вежливости. Тем не менее, так как я намерена присоединиться к вам, чтобы проделать путь вместе с моей подругой, графиней де Б… де Монсальви, я готова известить вас о том, что меня зовут Эрменгарда, графиня де Шатовилен из Бургундского герцогства, и что герцог Филипп взвешивает свои слова, когда обращается ко мне. Вы что-то хотите сказать?

Жербер Боа колебался, с большим трудом удерживаясь от наглой выходки. Но невольно он все же почувствовал воздействие властного тона пожилой дамы. Он открыл рот, закрыл его, пожал плечами и в конце концов произнес:

— У меня нет власти, каково бы ни было мое желание, помешать вам присоединиться к нам, а также воспротивиться походу с нами этой женщины, раз вы ее беретесь везти.

— Спасибо, брат мой, — мягко сказала Жилетта со слабой улыбкой. — Видите ли, мне нужно пойти на могилу святого Иакова! Нужно… чтобы мой сын выздоровел.

У Катрин, колючие глаза которой не отрывались от лица Боа, создалось впечатление, что она увидела, как гнев отхлынул от него. Нечто похожее на сожаление промелькнуло в его взгляде. Он отвернул голову.

— Делайте как хотите! сухо сказал он. — Не благодарите меня!

Он ушел, но мимоходом Катрин перехватила брошенный на нее взгляд. Отныне этот человек стал ее врагом, она была в этом уверена. Но она никак не могла понять более чем странного выражения, с которым он посмотрел. В нем была холодная ярость, мстительность, но и что — то другое. И это другое, Катрин охотно бы поклялась, был страх.