— Ты, дядя, не повторяй, как попугай, Геббельса. Это он, колченогий пес, распустил слух, что союзники обязательно столкнутся, сцепятся, как петухи. Брось такую ересь высказывать вслух.

— А ты думаешь, мне воевать охота? Сыт этой войной по горло. В селезенках помутнение произошло.

— Не только в селезенках, но и в голове твоей наверняка не все дома, раз такую околесицу несешь.

Тот, кто начал разговор, первым умолк, видно, обиженный на собеседника.

Беседы, разговоры бойцов льются по колонне, как шумные весенние ручьи. Да и как в такие минуты можно идти молча? Ведь конец войне, конец всему, что перенес и пережил на фронте.

Встреча с союзниками — американской армией. Это произошло далеко за Прагой.

Летят в воздух каски и пилотки. Обмен подарками. Русская и английская речь. В пластмассовых стаканах от походных фляг — виски и русская водка. Расплывшиеся в искренней улыбке черномазые лица солдат-негров. Постные колючие взгляды американских офицеров, которые прохаживаются в этой сутолоке спесиво и важно, презрительно кривя губы.

Чудесное майское утро. Солнце горячее, ласковое. Синее-синее небо. Легкий, теплый ветер. Нет войны! Нет грома орудий!

Можно стоять в полный рост на этой земле, наряженной маем, как девушка перед свадьбой.

В воздухе звенят оркестры. Наши и американские.

В кругу полковых разведчиков — американский солдат. Широкоплечий, приземистый, веснушчатый. Голубые глаза смеются, смеется и каждая морщинка на его лице. Солдат потягивает маленькими глотками водку, смачно чмокает губами.

— Пей по-русски, одним махом! — кричит Степан Беркут.

— Могу пить и по-русски, — отвечает солдат. — Налий ще килышек.

— Ты откуда нашу речь знаешь? — спрашивает Блинов.

Американец хитровато ухмыляется.

— О, мой батька жив в России.

— Значит, украинец?

— Ни, хохол.

— Значат, украинец?

— Хохол, хохол! — смеется американский солдат. — Ще до первой свитовой вийны выихали мы в Америку из Станислава.

— Як же твое призвище? — вступает в разговор Петро Зленко.

— Джон Рубанс.

— А по нашому як будэ?

— Ивам Рубанюк!

Инициативу снова перехватывает Степан Беркут.

— Скажи, Джон, то бишь Иван, радуешься ты победе?

— Дуже радуюсь! О, это колоссаль победа!

— Стало быть, рад, что жив остался?

— За це бога дякую! Теперь до жинки и дитей пойду. О, яка будэ зустричь!

Американский солдат на минуту умолкает, улыбка сползает с его веснушчатого лица, голубые глаза темнеют.

— О чем задумался, солдат? — допытывается Беркут. — Или плохое что вспомнил?

— Вспомнил, вспомнил, — признается Джон Рубанс. — Наши офицеры говорят, що нам еще придется воевать с русскими. Говорят, что американцы сильнее, быстро победят, потому що атомова бомба у нас.

Наступило неловкое молчание.

К лицу Степана Беркута прихлынула кровь.

— Мы встретились с тобою, Иван, как друзья? — спросил он американского солдата. Тот закивал головой, снова заулыбался.

— Друзья, друзья! Люблю русских солдат. Они храбрые парни.

— Тогда береги эту любовь, Иван, то бишь Джон. Не дай бог повстречаться нам когда-нибудь врагами. Пощады тогда не дам. Теперь я завороженный от всякой пули. Всю войну прошел, все повидал. И если меня тронут, тогда берегись.

— О, я не враг тоби. Я друг тоби.

— Тогда выпей еще. За нашу дружбу выпей.

Американец опрокидывает в рот полный стакан водки. Еле переводит дух.

Разведчики смеются.

— До такого напитка у них кишка тонка.

— Что и говорить, народ хлюпкий.

— Не нашего покроя.

— Им только кофе распивать…

Не смеется один Степан Беркут. Лицо его по-прежнему серьезно.

— Ты говоришь, что у вас есть атомная бомба, — с натугой и злостью говорит Степан, обращаясь к американцу. — Пусть будет проклята эта бомба, пусть будут прокляты и те, кто угрожает этой бомбой! Скажи своим друзьям, Иван, что нас ничем не испугаешь. Так и скажи: русский солдат заворожен теперь от всякого оружия, и не трогайте его, не доводите до того, чтобы он снова взял в руки автомат. А на всякие бомбы найдутся и у нас бомбы. Теперь давай выпьем снова. За победу, за дружбу нашу выпьем. За то, чтобы никогда не было войн.

Американский солдат, изрядно охмелевший, снова чокается с Беркутом.

— О, ты, Степан, крепкий! — с трудом выдавливает заплетающимся языком американец, окидывая нашего товарища восхищенным взглядом. — Тебя ничто не берет. Не заметно, что выпил.

— Меня ничто и не возьмет, Иван. Я свинец глотал, в огне горел, пороховым дымом всю войну, дышал, под январскими звездами грелся и все перенес, выжил, всем чертям назло выжил… Я, брат, двужильный, завороженный.

— О, русский солдат — хороший солдат! — восклицает американец. — Дай я поцелую тебя, Степан. Люблю русских.