Потом было разбирательство моей личности по всем косточкам, всем классом, в присутствии высокомерного директора Терлецкого. Впервые я узнала о своих неисправимых недостатках и грехах. Оказывается, их у меня больше, чем лет на свете я прожила. Какие все сволочи, все предатели. Ни с кем нельзя откровенничать, ничего лишнего рассказывать. Все потом тебе же боком вылезет. Всё в точности как на кондитерской фабрике. Там все воруют, но кто попадётся, того осуждают, а сами продолжают воровать. Так и здесь, в школе.

Как я сдержалась и не сказала им, что я о них думаю — сама не знаю. А так хотелось той же Серафиме ткнуть в морду, как она в раздевалке на первом этаже принимает от мамочек своих любимцев хрустальные вазочки и нейлоновые чулочки, как те чуть ли не в очереди к ней стоят по всем праздникам, как она сияет и кокетничает с ними. И как они помогают ей донести подарки к трамвайной остановке на 5-й станции. Одна учительница украинского языка и литературы, она же и бывшая партизанка, к тому же секретарь парторганизации школы, заступилась за меня. Да еще как! Она начала издалека, рассказав, что семья, в которой я родилась, известная в Одессе. Что мой дедушка был награждён первым орденом Ленина за строительство Ильичёвского порта, он — герой войны. Мой отец был во время войны одесским подпольщиком, из-за тяжелого ранения умер, когда мне исполнилось всего три месяца. И сама я до пятого класса была отличницей, а сейчас заканчиваю музыкальную школу и занимаюсь в волейбольной секции, имею разряд и могу защищать честь школы. И насколько она может судить, девочка я начитанная, знаю много стихов, и по её предмету ко мне претензий никаких нет. Она даже принесла с собой моё сочинение и прочитала из него отрывок, расхвалив его но всем статьям.

После её выступления Серафима повернула свой хвост вместе с носом на 180 градусов, посоветовала мне проявить такое же усердие по другим предметам, как и по украинскому языку. Речь директора Терлецкого я совершенно не поняла, он что-то говорил о роли партии и правительства в деле патриотического воспитания молодёжи. Обо мне больше не было произнесено ни одного слова. Казалось, конфликт был исчерпан, но это только казалось...

Жизнь понеслась дальше, а вместе с ней и я. Снова работа на кондитерской фабрике; нас, школьниц, прибавилось за счет вновь прибывших восьмиклассниц. Распределили по бригадам в разные цеха, я попала в мармеладный. Мы, уже как бывалые, рассказывали и показывали новеньким, что к чему. Эта молодая, да ранняя поросль коренным образом отличалась от нас. Во-первых, они спустя рукава относились к работе, во-вторых, отказывались без перчаток протирать железные коробочки, в-третьих, ни под каким видом не соглашались работать в одной бригаде с тётками. Такие молодые да ранние все знают свои права. Кто-то из мастеров обозвала одну девчонку «соплёй вонючей», так та такое устроила... У меня хватило ума помалкивать, «как будто бы нас здесь не стояло». Мне даже нравилось работать, так быстрее время пролетало, механически выполняя операцию, можно думать, о чём хочешь. Правила, по которым жил мой родной город, я усвоила ещё с детства. Они просты и понятны, как таблица умножения: «не жри в одиночку — подавишься» и «жри сам — и дай другим».

К затюканным тёткам, работающим в самом настоящем сладком пекле, я относилась с пониманием. И они мне платили тем же — приглашали к своему столу перекусить, смазывали рыбьим жиром мне руки. Всё очень интересно рассказывали, где какой и в чём кроется секрет данного производства. Кого и как в цехе нужно остерегаться. Кто признан официальным стукачом. И, боже упаси, попасться в поле зрения маленькому человечку, крутящемуся по цехам — председателю народного контроля «Абрамгутану»; о его приближении каким-то непостижимым образом узнавали заранее. Все застывали, как роботы, на своих операциях, боясь шелохнуться, повернуться, только бы не встретиться глазами с этим опасным человеком.

Мы тоже поддавались этому страху. Старались мгновенно пристраиваться к производственному процессу, чтобы вдруг он не обнаружил простой. Создавали видимость работы. Лекции для нас стали во много раз интереснее, мы изучали производство изделий, как будущие кондитеры-профессионалы. Вновь прибывших девчонок в цехах называли оглоедками, как нас год назад, — за ненасытное обжорство. Как говорится, «на шару и уксус сладкий», они поначалу набрасывались на всё подряд. «Не столько сожрёте, как перепортите», — возмущались работницы, подбирая вываленные на полу объедки и забрасывая их назад — к нашему изумлению — в кипящий чан, вместе с прилипшей бумагой. «Добру не пропадать», — ещё подмигивали нам при этом. Дома бабушке я рассказала, какие пакости вытворяют тётки в цехе. Она нисколько не удивилась, только рукой махнула: «Не ссы в компот, там повар Вася ноги моет», и пошла в спальню, придерживая горячий утюжок под боком.

Бабка снова оказалась права. Это были ещё цветочки. А настоящие ягодки мы увидели потом. Однажды всех нас поставили на разгрузку лифта, который снизу поднимал запечатанные ящики с готовой продукцией. Раньше всегда было наоборот, готовую продукцию грузили в лифты. Оказывается, приняли «возврат» — начальство наверху приказало. Открывать эти ящики и вынимать продукцию поставили нас, объяснив, что мы должны по мере возможности ободрать бумагу. Но в этом сплошном вонючем месиве задача, поставленная перед нами, была невыполнима. И весь этот товар с грязью забросали в чаны, проварили, подкрасили, добавили ароматы, и свежая новая продукция была отправлена в торговую сеть. Приятною вам аппетита!

Первая четверть пролетела, как один день. За праздничный вечер старшеклассников отвечала наша Серафима. Мне, как и другим детям, занимающимся музыкой, поручалось исполнить по произведению. Я долго мучалась, что же мне исполнить: либо рондо в турецком стиле, либо этюд Брамса. В конце концов остановилась на этюде. Эго была моя экзаменационная вещь, знала её наизусть, прокола не могло быть. Мы с Лилькой Гуревич, которая тоже вернулась обратно в школу, проиграли свои произведения на школьном рояле, так, на всякий случай. А «Рондо» Моцарта, оно и помощнее и повнушительнее для концерта, я только готовила к Новому году и ещё прилично портачила. Лилька своими маленькими, почти детскими пальчиками бело-голубого цвета нежно исполняла «На память Элизе» — это была её коронная вещь. Что будет играть Леся Никитюк, мы не знали, она отдельно репетировала, видно, сюрприз готовила. Самая «великая» пианистка, генеральская дочка Лена Щербина, закончившая музыкальную школу, поступила в музыкальное училище и ушла из школы.

Торжественный вечер, посвящённый годовщине Октябрьской революции, состоял из трех частей. Первая — торжественная, сам директор Терлецкий читал доклад и поздравлял всех, потом концерт и самое главное — как всегда на третье — танцы в спортзале. Выступающие на вечере должны были быть в школьной форме с белым передником, а остальные могли прийти в свободной форме одежды. Конечно, мы с Лилькой эту свободную форму одежды прихватили с собой, чтобы после выступления переодеться. Моя сестра по такому поводу даже разрешила взять её единственную выходную кофточку и плиссированную юбку. А бабка накрахмалила мне нижнюю юбку, и она стояла, как пачка, вокруг моей тоненькой талии, по которой вниз веером раскрывались мелкие складочки плиссе. Было очень красиво, только портили весь вид простые коричневые чулки в резиночку, которые к тому же были ещё коротковатые на моих худючих и длинных нотах. Я сбегала на 7-ю станцию, там в магазине купила капроновые чулки за 1 рубль 30 коп. И в таком виде выпорхнула на сцену.