— А, ну да, прости, Коль. — Я вспомнила всю его историю жизни-смерти и потупилась. — Пойду я, Коль… Спать хочу… Ты меня больше за ногу не хватай, не надо.

— А как же я? — жалобно спросил меня снизу Длинный Коля. Я уже забралась по болотине наверх и отряхивалась, как мельница. Меня даже занесло в сторону от его слов — «как же я?». Я посмотрела в темноту, у самой воды сидел мой давно знакомый Пылинкин Коля, всё такой же, каким был при жизни — грязный, со свалявшимися волосами и такими же, как в жизни, голубыми выпуклыми глазами. Колька никогда не был злым… Он был созерцатель. Да-да, именно. Он и работать не мог, потому что любил созерцать. И пил, чтобы созерцалось лучше. Выпьет, пойдёт в луга и смотрит на деревья или в небо, на пролетающих птиц. Не мог он наглядеться на земную жизнь, как будто предчувствовал, что жить-то осталось… Я заплакала.

— Спасибо, Свет, — Коля стоял рядом и нагибался надо мной, как дерево над кустом. — Ты по мне второй раз плачешь… А некоторые — ни разу…

— Откуда ты знаешь? — сквозь взрыд спросила я.

— Так я ж был на тех похоронах… — развёл руками Коля.

— На чьих, Коль? — с сочувствием спросила я.

— А на своих… Мы на чужие не ходим, — с достоинством ответил Николай. — Ты Свет, того, не думай… Я тебя не пугать, а попросить хотел…

И замолчал, странно глядя мне в глаза, как будто решал — говорить или не говорить?

У меня мгновенно высохли слёзы, только кожа саднила, и тянуло её на месте высохших ручейков…

— Ты про что, Коль? — невнятно спросила я.

— Ну-у-у… — протянул он и замолчал, пристально заглядывая мне в зрачки. И вдруг скороговоркой сказал: — Ты спроси у них, почему я умер, как собака?

И заглянул в мой открывшийся рот. Я, вздохнула и поглядела ему за спину, потом на его брюки, в которых он проходил последний десяток лет, — разношенные на три размера и грязные-прегрязные, правда сухие, но с запахом высохшей прямо на теле мочи. Амбре пьющих людей. — Коль, у кого? — тихо поинтересовалась я. — У Женьки, что ли? Так не буду я у неё спрашивать, ты уж прости… Ей ещё жить надо как-то. А если я про это спрошу… Не буду! Не хватало ещё у Женьки!.. — Да нет! — воздел руки к небу Длинный. — У Женьки ещё!.. Не у Женьки, спроси у топотушек — ты же их возишь!.. К станции Мост!!!

И снова поглядел на меня.

А я на него.

— Ты про что? — подумав, спросила я.

— Спроси у них, спроси!.. Почему я умер, как собака-ааа!!! — закричал Длинный Коля. Я этого не могла выдержать и, заткнув уши, бросилась к дому.

Вбежав в подъезд, я налетела в темноте на какую-то фигуру и ушибла лицо — я попала носом в чей-то локоть!

— Мурзюкова, не толкайся, — сказала мне в доску пьяная Галя Водопьянова, которая укладывалась спать на нашей лестнице и неприязненно зашипела. Это оказалось последней каплей, и я с криком ринулась на свой пятый этаж.

Больше бродить я не собиралась до конца жизни, но то, что случилось дальше, поломало мои благие намерения раз и навсегда.

Проснулась я примерно около трёх ночи.

В кухне горел свет, и лилась из крана вода…

За столом сидел мёртвый Коля и пил водку из гранёного стакана. У меня дома нет ни водки, ни гранёных стаканов… Значит, Пылинкин горючее и тару принёс с собой. Я села рядом, и мы проговорили до самого утра.

Изрезанный бритвой подбородок Коли…

Он говорил, а я слушала, прикрыв рукой глаза. Он не сказал мне ничего особенного, но всё же…

Я вдруг начала вспоминать… Среди моих воспоминаний есть парочка таких… о них можно говорить только с человеком, который относится к тебе на самом деле хорошо, и ему — этому ангелу — можно доверить всё.

Когда Коля растворился в туманном свете утренних лучей, я заснула и проспала целый день. А в шесть вечера мне в дверь позвонила соседка и заорала:

— Постель брать будете?!

Это она так шутит… Ещё она обычно кричит:

— Москва-товарная на выход!

Зашла и ушла со ста занятыми рублями… Я поела и села на разобранную кровать. У меня длинная комната с двумя окнами.

Быстро стемнело, я включила свет и снова села, закутавшись в одеяло. Читать не хотелось, я сидела и думала.

Коля вчера сказал: «Прости, в ту ночь — это я тебя стукнул… Хотел поговорить… не рассчитал». И отвёл глаза. Я на такое признание машинально кинула в него сковородой, она пролетела сквозь Пылинкина и упала. Пылинкин даже не поморщился. Клялся, что не воспользовался моей беспомощностью, дотащил до дверей, а сумку с формой и батоном выронил где-то около дома, и куда они делись — сам не поймёт… Ах, чёрт! Поговорить ему захотелось! Поговорил!..

Топотушки…

По Колиным словам — в мире существуют ТОПОТУШКИ!

Про гипотезу Длинного я могла рассказать только Марине Чаплиной. Ей можно сказать про Пылинкина, который пришёл ко мне за помощью. Он всего лишь хотел, чтобы я спросила, почему он умер, как собака, у топотушек. Осталось только их встретить или найти.

На работу мне идти послезавтра, телефона у меня нет пока, и я со своими раздумьями заснула…