Снисходительная улыбка показалась на его губах.

— Ты смотришь на меня, как на ребенка.

— Нет, я считаю тебя уже взрослым, — сказала она жестко. — Юльку-то ведь просто жалко. Дурочка она!

Костя бросил свирепый взгляд на мать и демонстративно заткнул пальцами уши, глядя в открытый учебник.

С совещания Александра Николаевна вернулась домой около одиннадцати вечера. В комнате было темно. «Опять где-то шатается!» Но вспыхнувшая под потолком лампа осветила Костю, лежавшего на диване. Он зажмурился от яркого света, не успев притвориться спящим.

— Ты дома? — удивилась и обрадовалась Александра Николаевна. — А почему лежишь? Не заболел ли? Носишься нараспашку, а погода такая предательская. — Она приложила руку ко лбу сына.

Костя дернулся в сторону, плотнее сжал веки:

— Оставь, пожалуйста! Ничем я не болен.

— Но у тебя очень красные щеки. Особенно левая. Все-таки поставь градусник.

Он порывисто сел.

— Ах, градусник? — Усмехнулся криво, притронулся рукой к левой щеке и вдруг выпалил угрюмо: — Просто она дала мне по морде!

— Юлька? Господи! За что же?

— Так ей захотелось.

— Но все-таки ни с того ни с сего не дают по физиономии… — Мать говорила осторожно, безмерно благодарная ему за неожиданную откровенность, прикусив губу, потому что не вовремя ей стало смешно и она боялась, как бы он этого не заметил. — Значит, ты ее обидел чем-нибудь?

Помолчав, Костя брякнул:

— Обнять ее хотел. Подумаешь!

Мать опустила глаза. Потом глянула искоса. Спросила — и вопрос прозвучал глупо-деловито:

— По обеим щекам ударила?

— Нет, только по левой.

— Но у тебя обе красные!

Сын метнул на нее бешеный взгляд:

— Вот и видно, что ты ничего абсолютно не понимаешь! В правую она меня поцеловала. Сама! Крикнула, чтоб я ее и пальцем не касался, и вдруг…

— Да уж где мне что-нибудь понять! — пробормотала Александра Николаевна. — Пойду чай поставлю, поздно уже.

И подумала: «Сам-то наивный теленок!»

Началась четвертая четверть. Преподавательница литературы потребовала у Кости два его домашних сочинения для школьной весенней выставки.

— Но их надо начисто переписать, чтобы было красиво оформлено, — сказала учительница.

— Переписать больше пятидесяти страниц? Сейчас? Когда скоро экзамены? — схватился за голову Костя.

— А вы попросите кого-нибудь из девятого класса это сделать. Пусть займутся перепиской несколько человек. Выставка — общее дело.

Через день Костя сдал оба сочинения.

Веки у Юльки покраснели от бессонной ночи, а лицо выражало гордое удовлетворение. Сережа Кузнецов презрительно фыркнул:

— Эта Люлька дикая собственница! Никому не позволила прикоснуться, а у многих девочек почерк гораздо красивее.

Чем ближе подступало время экзаменов, тем больше были заняты десятиклассники. Кости часто не бывало дома. Иной день Юлька забегала напрасно по нескольку раз. В ее темных глазах вспыхивали искры досады и гнева. Девочка уходила надутая, разочарованная.

И бот однажды Юлька вошла поспешно, в накинутом на плечи пальто, с растрепанными от быстрой ходьбы косами. Тревожно оглядела комнату:

— Как? Он еще не пришел? Но ведь он ушел из школы! Я точно знаю.

Немного прихворнувшая Александра Николаевна была дома.

— Как видишь, еще не пришел. Наверно, с товарищами куда-нибудь отправился.

Юлька стояла, опустив голову, и молчала. Молчание длилось необычно долго. Александра Николаевна заглянула в лицо девочки. Непролившиеся слезы стояли в темных глубоких глазах, и грусть в них была настоящая, живая грусть.

Пораженная этим совсем новым выражением Юлькиного лица, Александра Николаевна спросила с внезапной жалостью:

— Ты что, девочка?

Крупные слезы заструились по розовым щекам. Юлька громко, по-ребячьи всхлипнула и торопливо заговорила негодующим басом:

— Вы ничего не знаете! Уже третий раз — да, третий! — он провожает ее из школы. Подъезды рядом, это, знаете, школа напротив нашей. Как они сговариваются? Значит, ждут друг друга? — Она заплакала навзрыд.

Вот так новость! Косте приглянулась другая девочка? Так вот отчего у него такое хорошее настроение.

— Она учится тоже в девятом классе?