Он полёживал на спине, держа возле губ глиняную свистульку-окарину и старался обращать на малыша поменьше внимания.

"Счастли-ивым днём

Ве-ернусь я в дом..."

– Тинчес!.. Тинч!.. Тинчи!.. Смотри!

На ксилографии, включенной в книгу, два больших блестящих войска сошлись в кровавом игрище под стенами крепости. Трубачи раздували щеки, барабанщики били наотмашь, солдаты, воздевая друг друга на пики, выкрикивали слова молитв и геройские песни. На зубцы бастионов, острия знамён и осадные катапульты с манускрипта, помещённого художником вверху страницы, протягивалось на тонкой цепочке золотое кольцо. В нём проглядывали округлые, с завитушками буковки.

– Чат-Тар, осада Галаксиса, - скосив глаза, пояснил Тинч.
– Сражение короля Постума с нирлантами.

– А это?
– указал Таппи.

– Здесь написано: "Линтул Зорох Жлосс". Так звали автора книги и рисунков.

– А здесь?
– спросил малыш, отгибая заворот иллюстрации. Тинч неохотно пригнулся, пытаясь разобрать слова, записанные на свитке.

– По-чаттарски "тидефт"... понашему "тадешт" - "помни!". А! То есть:

"Помни: будет день... Будет день, когда эта битва повторится. Кремон Седрод, водитель войска, принесёт в жертву единственного сына, участью которого станет гибель в плену. Взамен понесут наказанье невиновные, и море крови последует за сим..."

Таппи глядел на него с недоумением и страхом.

– Чушь какая-то...
– смутился Тинч.
– Этот Линтул Зорох был вообще какой-то странный... как все чаттарцы.

– А, знаю, чаттарцы шепелявые!
– оживился Таппи.
– Они вместо "мешок" говорят "мефок". Вместо "крыша" - "крыфа"...

– Перестань болтать, - оборвал его Тинч.

– Честное слово! Вместо "лошадь" - "лофадь". Вместо "послушай"...

– Сказано - не болтай!
– вспыхнул Тинч.

Книга выпала из рук испуганного малыша.

Тихо было вокруг. Негромко постукивали деревянные ложки в большой комнате. Мерный шум наката доносился с берега.

– Эй, гусёнок, - позвал Тинч.
– Ну, будет, не сердись. Послушай лучше.

И подобрав книгу, перелистнул страницы.

– ...И был Бальмгрим.
– прочёл он.

– И был он смелым, сильным, весёлым, да таким удачливым - всё, за что ни брался, у него получалось. Сажал ли дерево - да какое вырастало дерево! Строил ли дом - да какой вставал дом! Ходил ли в море - да сколько трески попадало в сети! И, правда, не так богат был Бальмгрим - всего-то голова да пара крепких рук. И жил он со всеми в мире, ни от кого не таясь и никому не завидуя.

Злой брат его, Хайяк и ворчал, и сердился, что Бальмгрим, воротясь из похода, лучшую часть добычи отдает другим, и каждый раз старался отнять у людей то, что раздарил им старший брат.

"Зачем ты это делаешь?" - спросил его однажды Бальмгрим.
– Разве и без того мало тебе дано на свете, чтобы есть, пить, иметь крышу над головой и жить, как всем подобает?"

"Ничего-то ты не понимаешь, глупец, - отвечал брату Хайяк.
– Ты гуляешь по земле, безрассудно швыряя налево и направо нажитое тобою добро. Скажи, только честно, а ради чего ты это делаешь? Думаешь ли ты о том, что случится, если люди получат слишком много? Если они забудут, что такое нужда и голод? Они станут ленивыми и трусливыми, и затянутся жиром их мозги, и станут бессильными руки, и превратятся они в подобие свиней, которые жрут, что попало и всё им мало. И понаставят они вокруг жилищ ограды, а двери замкнут на сто замков и засовов. И будут они из последних сил хапать и рвать друг у друга, и требовать с тебя больше и больше, а любить меньше и меньше, потому что, запомни, Бальмгрим, никто из людей не любит, когда ему делают добро!"

"Потому, - смеялся Хайяк, - я и прячу от людей то, чем ты их так безрассудно одариваешь. Меня они величают исчадием зла, хотя большего добра, чем я, для них не в силах сотворить даже ты. Они строят храмы, вымаливают у того, кого считают Богом, новые и новые подачки, не подозревая, что крохи эти обернутся для них новым злом. Тебя же они и вовсе не замечают, считая, что ты просто делаешь то, что должен делать.

Скажи теперь, от кого из нас больше пользы?"

Задумался Бальмгрим.

"Наверное, ты прав, - ответил он, - и беда моя в том, что безрассудно творя добро, я забыл помочь людям понять, что Бог истинный помещается в них самих, и что каждый из них сам себе и храм, и крест, и свеча, и чаша... Хорошо, теперь я попробую хотя бы научить людей тому, что умею сам. Пусть они сами, добывая в поте лица необходимое для жизни, узнают настоящую цену и хлебу, и молоку, и новой одежде, и крыше над головой".

И стал он учить людей: как самим строить большие и малые корабли, как ходить морем до берегов Анзуресса и далее, а тех, кто оставался на берегу - как обжигать кирпич и тесать камень, как возводить города, как прокладывать дороги и сажать деревья, ткать одежду и водить стада на высокие горные пастбища.

Увидал такое Хайяк, обрадовался:

"Теперь я вдвое больше дани соберу с этих людишек!"

Тинч помолчал, будто прислушиваясь к чему-то, что происходило далеко за стенами дома. Полоска света померкла между ставнями, льдистые хлопья снова шуршали и бились в закрытое окно. Потрескивал тростник в печи. Таппи слушал завороженно, даже перестав похрустывать зубочком чеснока, что стащил из косицы за печью. Интересно, что в этих краях чеснок совсем не злой, а сладкий. Хотя и паху-учий...