— После этой последней работы можно смело выходить на пенсию, и отправляться в тёплые страны, — решил про себя Кривцов, — а мент меня не достанет. Это не в его интересах. Брать меня, ему резона нет. Я же могу и заговорить про дела давно минувших дней. Ему проще меня завалить, но кто это делать будет? Второго такого, как я, найти нелегко. А сами менты, если им не угрожать пистолетом, стрелять не начнут. Кишка тонка, у нас тут не Чикаго тридцатых годов.

Оказавшись в аэропорту, посреди ночи, Кривцов обнаружил, что сегодня он совершил ошибку. Нет! Это не касалось защитных мер, тут все выполнено добросовестно. В последней проруби он утопил даже и ломик с топором, которыми рубил лёд. Все проруби он тщательно засыпал снегом, а его следы уже надёжно замела подоспевшая вовремя метель. Это даже была не ошибка, а казус, недоразумение. Вместе с дипломатом, в котором лежал паспорт и водительские права на имя Карпова Юрия Ивановича, он утопил в загородном пруду и свой кошелек. Никаких особых денег в кошельке не было, и об этом не стоило жалеть. Но вся нелепость ситуации заключалась в том, что он оказался в пятидесяти километрах от города, зимней ночью, без копейки денег и с почти полным отсутствием бензина в баке машины. Помощи ждать не откуда, но и оставаться тут на ночь не хотелось, тем более что Кривцов очень устал и проголодался. В новой квартире, которую он снял две недели назад, и куда уже перевез не хитрые пожитки, было немного денег, но до квартиры еще надо было добраться.

— Надо кого-нибудь подвезти, — подумал Кривцов, — хотя бы на бензин заработать.

Но в столь позднее время самолеты ниоткуда не прилетали, да и метель этому не способствовала. Аэропорт могли и закрыть по погодным условиям. Кроме того, настоящие таксисты рядком выстроившиеся у выхода из аэропорта не оставляли Кривцову никаких шансов.

Метель не унималась, и когда Кривцов уже, было, решил разжиться бензином у какого-нибудь водилы, он увидел приближавшуюся к его автомобилю женщину. У нее был чемодан на колесиках. Недавно приземлился только самолет из Франкфурта, который не столько высаживал в аэропорте пассажиров, сколько дозаправлялся. Кроме как с этим самолетом, женщина никоим образом попасть в аэропорт не смогла бы. Кривцов приободрился. Из Франкфурта нищие не прилетают.

— До города довезете? — спросила женщина.

— Садитесь, — призывно распахнул дверцу Кривцов.

— Сколько вы с меня возьмете?

— Двести, — мужественно выдохнул Кривцов, в два раза понизив известный ему тариф. Рисковать единственным пассажиром в данной ситуации было нельзя.

— Двести чего? Евро?

— Почему евро? Рублей конечно. С чего вы взяли, что евро? Ах, да, вы, наверное, из-за границы прилетели. Нет, у нас все по-прежнему, у нас тут рубли.

— Но у меня только евро. Рублей нет.

— Вы что давно не были на Родине, или вообще иностранка?

— Нет, я не иностранка, только на Родине не была больше года. Командировка затянулась.

— Тогда мы с вами попали в затруднительную ситуацию.

— Почему? — удивилась женщина, — разве за то время пока меня не было, запретили хождение иностранной валюты?

— Нет, слава Богу, не запретили. Но дело в том, что у меня нет никакой валюты, ни нашей, ни чужой, и бензина тоже почти нет. А на заправках берут только рубли.

Женщина призадумалась. Потом, видимо что-то решив, открыла свою сумочку и стала в ней что-то торопливо искать.

— Что вы ищете? — спросил Кривцов.

— Паспорт.

— Зачем вам паспорт?

— В аэропорте есть обменник. Я сейчас поменяю евро, и мы поедем.

— Но вам же проще обратиться к другому таксисту. И без хлопот у него поменять вашу валюту. Зачем вам со мной связываться?

— А как же вы? Вы же в беде, насколько я поняла. Не собираетесь же вы ночевать в аэропорте? Обратиться вам не к кому, а русские в беде своих не бросают. Так, кажется, говорил один из братьев в известном фильме.

— На войне. Он говорил, что русские не бросают своих на войне.

— Да, действительно, но у нас всегда война. Во всяком случае, до моего отъезда было так. И если вы оказались в аэропорте ночью в таком положении, то война видимо еще не кончилась.

Женщина оставила свой чемодан в багажнике Кривцовской «девятки» и быстро пошла в сторону аэропорта. Кривцов сидел в машине и думал, а как бы он поступил в такой ситуации на месте своей пассажирки. Со стыдом он признался себе, что, наверное, не стал бы вникать в проблему и воспользовался другой машиной. Он не успел поразмышлять на предмет того, стала эта женщина такой сердобольной в результате долгого отсутствия на Родине, или была какая-то другая причина ее поведения. Пассажирка вернулась, уселась на заднее сиденье.

— Вот держите, — она протянула Кривцову две сотенные купюры и назвала адрес.

Кривцов сразу же заехал на заправку и заправился. Они ехали молча. Дорога шла через промышленную зону. Усиливающийся снег и ветер, тьма за окном не способствовали разговору двух незнакомых людей. Наконец автомобиль въехал в город. Пассажирка прервала молчание и задала то ли Кривцову, то ли самой себе странный вопрос:

— Почему город не иллюминирован к Рождеству?

— Вы меня спрашиваете? — переспросил Кривцов.

— Нет. Просто, я жила в маленьком немецком городке. Там еще в начале декабря все было приготовлено к Рождественским праздникам и Новому Году. Так красиво.

— Наш город никто, никогда, ни по какому поводу не иллюминирует. Я просто думаю, что вы об этом забыли. Ничего, сейчас зайдете в свой подъезд и все вспомните.

— Почему?

— Потому что о Родине больше всего напоминают подъезды домов. Это и есть Родина. Не то, что внутри квартир, а именно подъезд. В квартирах все пытаются сделать некое подобие Европы, а подъезды уже ничьи, и именно там граждане являются самими собой, то есть теми, кто они есть на самом деле.