— Говорится, что до выхода номера оставалось слишком мало времени, чтобы выяснить, кто ты есть, — обнадежил Реймонд, — но на следующей неделе газета обязуется предоставить подробный ответ.

Из кухни возник Уилкинсон.

— Добрый день, сэр, и добро пожаловать домой. — Он повернулся к девушке. — Мисс Барбара, шеф-повар шлет вам привет и спрашивает, что бы вы хотели съесть на ужин, после того, как прием закончится.

Реймонд так и застыл с открытым ртом.

— Что угодно, — отозвалась Барбара. — Он наготовил столько вкусностей, что голодными мы явно не останемся.

Уилкинсон поклонился и исчез.

— Что ты сделала с моим персоналом? — потребовал ответа хозяин. — За три года, что шеф-повар у меня служит, он ни разу не поинтересовался, чего бы хотелось съесть мне.

— Понятия не имею.

Интересно, что бы он сказал, если на ужин ему подали бы баварскую колбаску с кислой капустой?

Реймонд поднял ее левую руку, рассматривая кольца.

— Здорово смотрится! Прости, я тебя всю перепачкал. Бульварные газеты грязны во всех отношениях, верно?

— Бедняжка, неужели тебе никто не гладит газеты? — проворковала Барбара.

— Гладит газеты? Ты шутишь? — Но тут внимание Адамса снова привлекли кольца. — Ты свозила-таки их к ювелиру?

— Нет. Я не знала, позволено ли мне переступать порог дома.

Брови его поползли вверх в иронической гримасе.

— Позволено ли? Переступать порог дома? Ты хочешь сказать, что все это время провела в четырех стенах? Неудивительно, что ты бледна.

— Я считала…

— Ты считала себя пленницей? Это не так, родная.

Барбара не сразу осознала смысл его слов.

— Выходит, ты мне доверяешь? — еле слышно прошептала она.

— Доверяю ровно настолько, чтобы предположить, что ты не натворишь глупостей, — отозвался Реймонд. — Кроме того, одну бы тебя не оставили. Дай мне переодеться, и мы прогуляемся, если хочешь.

Барбара кивнула, делая вид, что радуется прогулке, а не возможности побыть с ним наедине.

— Настоящий подарок я тебе тоже купил, — продолжал Реймонд, — но он оказался слишком громоздким, пришлось сдать в багаж. К нашему возвращению его уже доставят.

Барбара покачала головой, но не стала говорить, что нужен ей только он сам. А это было бы чистой правдой.

С момента его появления Барбара отчаянно пыталась совладать со своими чувствами, но тут все подчиняющая любовь и тоска, с которыми она тщетно боролась два дня, нахлынули с удвоенной силой. Возможно ли, чтобы при одном взгляде на этого человека вновь пробудилась эта невыносимая боль, эта неуемная жажда?

Сощурившись, Адамс наблюдал за собеседницей.

— Я очень скучал по тебе, — тихо признался он. — А ты?

Барбара попыталась покачать головой, подыскать слова, чтобы в очередной раз отшутиться, но вместо этого беспомощно пролепетала:

— Да.

Реймонд ласково взял ее за подбородок. Барбара подняла голову, закрыла глаза и всем телом подалась к нему, ища тепла и силы его объятий. Об этом поцелуе она и мечтала все два дня. Ощущение было неповторимое: словно сладкое вино, клубника, шоколад — все мыслимые и немыслимые чувственные ароматы — слились в опьяняющем напитке, и голова закружилась… Упоительный поцелуй затянулся; когда же наконец Реймонд оторвался от ее губ, Барбара приникла головой к его груди, жадно вдыхая аромат его одеколона.

— Скажи шеф-повару, что сегодня мы поужинаем в ресторане, Уилкинсон, — сказал он поверх ее головы.

Барбара тихо вскрикнула и попыталась было высвободиться и отвернуться, чтобы не встретиться взглядом с дворецким. Она даже не услышала, как он вошел. Но Реймонд не разомкнул объятий.

— Ну что ты засмущалась? — Голос прозвучал хрипло. — Похоже, нам и впрямь надо прогуляться. Холодный воздух будет вместо освежающего душа. Я вернусь через десять минут, идет?

Адамс выпустил Барбару и стремительно, как мальчишка, взбежал вверх по лестнице. Барбара осталась на месте, судорожно сжимая пальцы, говоря себе, что глупо дрожать от холода только потому, что разомкнулись жаркие объятия…

Именно теперь нужно взять себя в руки, не терять головы! Но все доводы оказались бессильны. Сейчас Барбара не могла вспомнить ни одного убедительного аргумента, способного помочь ей удержаться на краю пропасти. Страсть подчинила себе и мысли и чувства; все, кроме него, утратило значение.