— Еврок три, а то и три с половиной в час, ну, это, будешь получать. По рукам вижу, что специальности строительной у тебя, ну, это, нету, — придирчиво оглядывая его своими заплывшими, свиными глазками, точно определил он. — Меньше десяти часов, как его, ну… Мы здесь не вкалываем… Сам понимаешь, не отдыхать, это, приехали… Первое время, это, ну, в общем, пока втянешься в… в работу. Это… Забыл. А, ну да… Это, типа, будет тяжело, по себе знаю, прошел через это… Ну… Это… В принципе, все путем…

Из-за богатства и разнообразия владения русским языком, следить за мыслью Семы было тяжело. И уже в конце разговора, больше напоминающего допрос, тот задал вполне невинный вопрос, к которому Алексей был готов, понимая, вполне обоснованный интерес, к вновь появившемуся человеку с улицы. А, где эта улица, где этот дом..?

— Сам-то, это… короче… ну… чем там занимался? — он мотнул головой неопределенно в сторону.

«Там» — Алексеем было понято правильно, речь шла о многострадальной и осиротевшей без него России.

— Да, ты понимаешь, под Хабаровском, при Вашингтонском сельсовете была школа средняя, «десятилетка». Я там учительствовал. Основная моя специальность — учитель физкультуры, но там таких «прорабов духа», занимающихся возведением фундамента будущего России, кроме меня было еще четыре человека, на тридцать шесть учеников. Поэтому преподавать приходилось и другие предметы.

На тощий желудок, его фантазии приобретали обличительный характер, вскрывающий антинародную сущность воровского, продажного и псевдодемократического режима. Правда, он об этом, даже не догадывался. Но с болдинским вдохновением, продолжал свое повествование о тяжелой доле русской интеллигенции в условиях грязных, в условиях сельских.

— Учителей не хватало. Пьянство — повсеместное, беспробудное, черное. На его фоне происходит вырождение нации. Дети все низкорослые с плохой успеваемостью по большинству предметов и, явным отставанием в умственном развитии…

У него еще были домашние заготовки с рассказами о маленьких учительских зарплатах, о том, что деньги последний раз, получал полтора года назад. Дальнейшее бытописание, должно было сопровождаться сверканиями в глазах, искренним негодованием и отчаянной жестикуляцией руками.

Живой и полный невысказанной боли, рассказ учителя-подрывника был прерван появлением дородного, сильно обрюзгшего дядьки, одетого с претензией на роскошь. Он, протянул Алексею потную, тестообразную ладонь буркнув при этом.

— Залупенко Махмуд Сарафанович. Это ты со мной разговаривал.

Видя, как от такого красивого сочетания имен-фамилий, нового работника, видать с непривычки, качнуло в сторону, примирительно пояснил:

— Шутю, однако… Михаил Афанасьевич, мое простое, незамысловатое имя и отчество — это по документам, а Махмудом Сарафановичем называли работающие здесь таджики. Мое настоящее имя запомнить легко, так звали Булгакова, только не философа, а писателя.

Последнее замечание вызвало у Алексея невольное уважение. Сравнивать и отождествлять себя, хотя бы по имени отчеству с Булгаковым, кроме этого, знать еще и какого-то другого, это было приятным сюрпризом.

Пока Алексей пожимал руку и слушал Залупенко, тот продолжал с любопытством, но без всякого живого интереса, его рассматривать. Таким взглядом, зоотехники рассматривают коровье стадо, пытаясь, по известным только им признакам, заранее определить, сколько молока можно будет получить, от пока еще яловой телки.

— Все вопросы будешь решать о мной. Я здесь и бог, и судья. Продажные профсоюзы, стоящие, согласно учению марксизма-ленинизма на службе олигархического капитализма — это также я. Милую и казню, хотя до этого, слава богу, не доходило — опять же я.

Он видно хотел перекреститься, поискал глазами икону, но на стенках со всех сторон, были наклеены только голые, сисястые молодухи, поэтому опустил за ненадобностью приготовленную щепоть вниз.

— Солдафон! — он обратился к Семе. — Познакомились?

— Само собой, Ах-фанасич. Но он, совсем и не строитель, а так недоразумение одно, нам такой алимент лишнее и не нужное в хозяйстве приспособление, — заныл тот сразу, довольно мерзким, простуженным голосом.

От налета собственной значимости и внушительности, который во время разговора с Алексеем, еще несколько минут назад, присутствовал на его лице и во всей фигуре, ничего не осталось. Так, мелкие брызги детского поноса.

— Это, Сема-Солдафон — Залупенко, ткнул в его сторону пальцем. — Раньше он был, Семой-Прапором, но когда стал крысятничать, обворовывать работающих у меня алкашей, жертвы его жлобства и мерзости, тамбурами (табуретками) легонько поучили его жизни и понятиям, а потом, разжаловали до Солдафона… Дрессируя лакеев… Так устаешь… Господи, они такие тупые…