Так Костя попал в мир техники. Он вставал затемно‚ ехал через весь город с пересадками‚ приходил в холодные слесарные мастерские и отчаянно бил молотком по зубилу‚ обтесывая кубик. Молоток проскакивал мимо‚ ударял по руке‚ и вокруг зубила вся кисть была в крови‚ в каемочке от сбитой кожи. Подходил мастер‚ играючи показывал как нужно‚ металл отскакивал ровными слоями‚ и от всего этого становилось совсем погано. А потом – не успели оглянуться – покатило с горки: черчение‚ сопромат‚ детали машин‚ военные лагеря‚ заводские практики‚ и одна из них‚ самая памятная – пятьдесят третьего года. В то лето нежданно‚ вдруг‚ расстреляли Лаврентия Павловича Берию – ближайшего друга и соратника великого вождя и учителя‚ и практикантов послали по цехам разъяснять это событие. Костя пришел к литейному цеху‚ где на затоптанном‚ плешивом газончике кучками лежали рабочие‚ и прочитал вслух сообщение в газете‚ которое они‚ очевидно‚ сами уже читали или слышали по радио. "Вопросы есть?" – спросил‚ холодея. "А чего ж‚ раньше не знали‚ кто он такой?" – заорал чумазый малый в проеденной потом майке и требовательно уставился на Костю‚ будто именно он‚ Костя‚ обязан был знать об этом раньше и принять необходимые меры. "Не знали‚ – кратко ответил Костя‚ боясь вступать в длительные обсуждения. – Еще вопросы есть?" Больше вопросов не было. Рабочие ели хлеб‚ колбасу‚ пили молоко из бутылок‚ – в литейке его выдавали бесплатно‚ за вредность‚ – и в их темных руках оно выглядело ослепительно белым. "Всё ясно"‚ – бодро крикнул всё тот же малый‚ и беседа закончилась‚ хотя никому тогда не было ясно‚ и докладчику Косте в том числе‚ и тем‚ кто послал его проводить беседу‚ тоже.

Но теперь у Кости уже был опыт‚ и осенью его выбрали агитатором. Ему досталась старая‚ дощатая развалюха с множеством веранд‚ пристроечек и сарайчиков‚ примкнутых к основному строению‚ будто дом распирало от тесноты. По вечерам‚ когда жильцы были в сборе‚ Костя не ходил агитировать – стеснялся. Он приходил днем‚ после лекций‚ и вел беседы со старой‚ расплывшейся еврейкой в широченном фланелевом халате с цветочками‚ с уныло-обвисшим бантиком на груди. Она готовила обед‚ устало шаркала шлепанцами из кухни в комнату‚ из комнаты на кухню‚ а Костя ходил за ней следом‚ мешался в тесных проходах и на ходу рассказывал про разрушения военных лет‚ восстановление хозяйства‚ про успехи по сравнению с тысяча девятьсот тринадцатым годом и про ежегодное‚ первого марта‚ снижение цен. "Конечно‚ – машинально поддакивала усатая еврейка‚ занимаясь делами‚ думая о своем‚ уставая на глазах. – Конечно‚ конечно... А вы как думали?" А потом останавливалась‚ терла лоб‚ мучительно вспоминала: "Лук – положила... Морковь – положила... Петрушку... Петрушку клала или нет?" – "Клали‚ клали"‚ – подсказывал Костя и опять принимался за свое: про разрушения‚ про восстановление, успехи по сравнению.

Перед самыми выборами ему подкинули вдобавок к развалюхе здоровенный этаж заводского общежития‚ где в каждой комнате жило по три-четыре семьи. Сколько кроватей‚ столько семей. Каждый женился‚ приводил жену‚ отделялся от соседей занавеской‚ ел‚ пил‚ спал‚ принимал гостей‚ рожал детей. Костя пришел туда в первый раз‚ поглядел на это дело и больше уже не ходил‚ не агитировал.

К этому времени он уже завел себе новых приятелей‚ а со школьными друзьями встречался редко‚ в метро или на улице‚ с любопытством выспрашивал подробности. Витька Борисенко‚ сын дворничихи‚ к всеобщему изумлению кончил школу с золотой медалью. Даже учителя не могли понять‚ как это произошло‚ а он‚ оказывается‚ преодолевал одну из очередных преград. Это имело для него принципиальное значение‚ потому что всё‚ что он ни делал‚ имело для него принципиальное значение. Поступил не куда-нибудь – в институт восточных языков‚ изучает не что-нибудь – китайский язык. Оставлен в аспирантуре‚ подает надежды. Витька не вырос совсем: хмурый‚ упрямый‚ хулиганская челочка наискосок и неожиданные очки в тонкой‚ золотой оправе. Для него китайский язык‚ что футбол‚ где можно доказать свое преимущество с большим счетом. А вечером приходит домой осунувшийся‚ с прилипшими ко лбу редкими волосами‚ и от усталости слова не может вымолвить.

Колька Борисенко‚ Витькин брат‚ с трудом дотянул до выпускных экзаменов. В последние школьные дни прибавилось у него хлопот: продавал завтраки‚ занимал у дружков по рублику‚ чтобы могла его близкая знакомая незаконным путем сделать запрещенный аборт. Витька тоже продавал завтраки‚ предназначенные для укрепления подросткового организма‚ в последний раз выручал брата. Только сдал экзамены – забрали Кольку в армию‚ в офицерское училище. И эпилепсия не помогла‚ не обнаружили у него эпилепсии при ближайшем рассмотрении. Служит теперь в Средней Азии‚ раз в год приезжает домой‚ молодцеватый‚ дочерна загорелый‚ будто лаком покрытый‚ старший лейтенант. Коротенькая гимнастерка под тугим поясом‚ щегольские‚ в гармошку‚ сапоги‚ модный‚ не по уставу‚ маленький козырек фуражки. Ходит по окрестным дворам‚ ищет старых дружков‚ с которыми когда-то в подворотне торчал‚ кирпичами кидался – "На кого Бог пошлет". А дружки остепенились‚ дружки – кто где‚ у дружков жены-дети. Один Колька холостой‚ гроза женщин. "Недолго билась та старушка в гусарских опытных руках..."

Рыжий Вячик‚ зубрила несчастный‚ получил свою золотую медаль. Хотел Вячик поступать в университет‚ но мама отговорила. Боялась мама‚ что в университете будут дотошно приглядываться к анкетам. Сыну "врага народа" нужен институт попроще. Мама к тому времени всего уже боялась‚ – нервная и раздражительная до истерики‚ до тупых болей в затылке‚ – потому что вплотную подошел тот момент‚ когда на практике надо было проверить‚ отвечает ли ее сын за ее мужа. Мечтал рыжий Вячик стать великим физиком‚ мама настояла – пошел в строители.

Рэм Сорокин‚ студень‚ желе‚ отвратный тип‚ обогнал ростом почти всех и бегал в тренировочный зал "Спартака". Тощий‚ узкоплечий‚ кисти рук висели почти до коленок‚ а сами коленки толще ног. Пророчили ему тренеры великую будущность‚ ходил он гордый‚ свысока презрительный‚ на переменах подпрыгивал‚ доставал до плафонов‚ резко рубил рукой‚ будто гасил мяч‚ и повсюду таскал чемодан‚ а в нем пара тетрадей и спартаковская форма. Сдал кое-как экзамены‚ получил аттестат иуехал на сборы. Сколько лет с той поры прошло‚ а он всё на сборах. Тренируется и играет‚ играет и тренируется. Приняли его между делом в институт физкультуры‚ втянули за уши спортивную знаменитость. Как не принять? У него удар – все блоки прошибает. Раздался в плечах‚ ноги – пружины‚ одевается с иголочки: встретишь – не узнаешь. Всё грозится Рэм Сорокин взяться за учебу‚ перейти на второй курс‚ да некогда. Тренировки да игры‚ игры да тренировки... Студент первого курса‚ спортсмен-любитель.

В десятом классе поразил всех Карл Беркин‚ "Карлоны бырл-бырл‚ а берлоны кырл-кырл". Сидел он и грустил‚ грустил и сморкался‚ а потом упросил свою маму купить ему дешевое одноствольное ружье Ижевского завода. Зарядил патроны дробью‚ седьмым номером‚ третьим‚ картечью на волка‚ разрывной пулей "Жакан"‚ с которой ходят на медведя‚ и молча бродил по подмосковным лесам‚ выныривал из кустов‚ пугал мирных дачников‚ высматривая дичь грустными своими глазами. "Карл‚ – говорил шокированный дед. – Чтобы внук раввина ходил‚ как разбойник‚ по лесу... Пфуй!" – "Ну и что? – резонно отвечал Карл. – Я же ни в кого не стреляю". Потом стрелял в белку‚ в сороку‚ в стайку реполовов на кусте бузины. Убил птичку‚ ощипал‚ поразился крохотности тельца‚ поджарил на костре‚ брезгливо откусил кусочек полусырой дичи и потерял к этому делу всякий интерес. С тех пор ружье мирно висит на стене‚ и перед праздниками мама стирает с него пыль‚ всё равно как со старого отцовского патефона с набором веселых пластинок‚ которым не пользовались с самой войны – не было причин. А жилище бедного раввина приобрело воинственный вид‚ особенно когда библейский старик с белой бородой и красными слезящимися глазами сидел под этим ружьем и клеил коробочки для аптекарских товаров. Сейчас доклеит последнюю коробочку‚ возьмет в руки оружие и поведет свой народ по пустыне. После школы Карл Беркин пошел в финансовый институт. Ходил на занятия со школьным дерматиновым портфельчиком‚ сидел всегда один‚ ни с кем не заговаривал‚ только шмыгал носом и грустно смотрел на лектора. Вдруг что-то опять в нем сработало‚ и пошел Карл Беркин в секцию моржей. Меланхолично раздевается на морозе‚ шлепает босыми ногами по скрипучему снегу‚ медленно‚ по-собачьи‚ плавает в ледяной воде‚ задрав голову кверху. По вечерам сидит у окна‚ смотрит на улицу‚ думает о своем. Живет человек в сторонке‚ сам по себе‚ а почему так – никому нет дела. "Карл‚ – говорит теперь мама‚ потому что дед-раввин уже умер‚ похоронили деда в Востряково‚ на еврейском кладбище‚ – шел бы ты на бульвар‚ Карл‚ подышать свежим воздухом". – "Зачем? – резонно отвечает Карл. – Что там‚ что тут – воздух один".

Толик Степанов‚ проворный молодой человек с вечно озабоченным лицом и деловитыми морщинками на лбу‚ сидел рядом с директором в президиуме‚ пропускал уроки по важным общественным делам‚ вел собрания‚ говорил гладкие речи: "В ответ на заботу нашего великого и мудрого..."‚ на заседаниях комитета строго опрашивал принимаемых в комсомол: "Кто у нас председатель коммунистической партии во Франции?" – "Морис Торез". – "Правильно. С чем должен бороться комсомолец?" "С пьянством‚ хулиганством и нетоварищеским отношением к женщине". – "Тоже правильно. Кто за то‚ чтобы..." После школы Толик Степанов пошел в медицинский. Уговорили папа и мама‚ старые рентгенологи. Все студенческие годы бегал по институту с этажа на этаж‚ занимался общественными делами по профсоюзной линии. Бурлил человек‚ вкладывал себя без остатка в любимое дело. Стал врачом‚ раздался‚ потолстел‚ глазки-точечки. Шариком прыгает по поликлиникам‚ осуществляет надзор‚ проводит мероприятия. Может достать любые лекарства‚ положить в любую больницу. Работник аппарата. Человек в своей стихии. Работа по призванию. А что людей не лечит‚ так и это к лучшему. Куда ему лечить с его-то знаниями? Только увеличивать процент смертности.