«Ничего себе время летит! – подумал Арсений, взглянув на часы, которые показывали два часа пополудни. – Видать, я хорошо головой в стойку приложился, да и мужик этот меня сегодня уж слишком нагрузил. И почему он мне кажется таким знакомым?»

Неподалеку располагалась больница, в которой работали бывшие однокашники Арсения. Дежурство как раз подходило к концу, и было бы непростительным упущением не навестить друзей, всегда искренне тебе радых, особенно если в руках у гостя бутылка текилы на фоне двух замечательных поводов ее распить. Основным поводом для веселья была удачно завершившаяся сделка с автомобилем, ну а за конец дежурства – повод вообще непреходяще актуальный и, пожалуй, даже более весомый. «И как они не спились еще до сих пор?» – думал Арсений, покупая в ближайшем ларьке апельсины, овсяное печенье и полиэтиленовый пакет для захваченных из бардачка вещей, которые до сих пор прижимал к груди. Упаковав поклажу, он тормознул частника на «Москвиче» поносного цвета и поехал в больницу.

Выпивка у друзей была своя. В ординаторской реанимационного отделения он застал доктора Шкатуло с ординатором арабской внешности, облаченных соответственно в зеленый и синий хирургические костюмы.

– За Люсю. Пусть земля будет ей пухом, – наморщив лоб, сказал Шкатуло арабу и приподнял над столом чашку с водкой.

– Пусть, – ответил собутыльник и добавил какую-то фразу на своем языке.

Выпили не чокаясь.

– Че сказал? – спросил его Шкатуло.

– Да так. Айят из Корана. Примерно: «Все мы принадлежим Богу и возвращаемся к нему», – наморщив физиономию, ответил араб.

– Докатились! Уже пациентов поминаете, – заметил гость.

– О, какие люди! Ну, здравствуй, пан-барабан Франковский, проходи, присаживайся, – поприветствовал Арсения доктор Шкатуло, приглашая его к столу вилкой с нанизанным анчоусом.

– Все бы тебе юродствовать, Чикатило, – не остался в долгу Арсений. – Ну какой я тебе пан?

– Жена у тебя полька, сын поляк, – значит, и ты поляк, да и фамилия у тебя подходящая, – подытожил Шкатуло. – Знакомься вот: Фараш – преемник мой палестинский.

– Шалом, – протянул Арсений руку Фарашу.

– Вуалейкум шалом, – пожал руку будущий палестинский врач.

– Кого вынесли, изуверы? Вы скоро всех поминать будете? – водружая на стол бутылку текилы и апельсины с печеньем, спросил Арсений коллег.

– Люсю, – вздохнул Шкатуло.

Он собрал со стола выпивку и закуску, включая выставленную Арсением, быстро переоделся в цивильную одежду и направился к выходу.

– Пойдем в кардиологию пить, а то у нас тут заведующий новый – редкая сволочь, уже не раз грозился меня с работы выгнать. Сам ни хрена толком делать не умеет, а гонору выше крыши. Запрется у себя в кабинете, а медсестры только ему салфетки и таскают, что он там делает – ума не приложу. Я его учить не собираюсь. Вон Арафат мой и то умнее будет. Я шефу по пьяни так и сказал. А он зло затаил, сука. Пойдем, Фараш, ну его на хрен, от греха подальше, а то сейчас припрется…

– Люсю сегодня в два ночи вынесли, – рассказал по дороге в кардиологическое отделение Шкатуло. – Жалко бабу, хоть и не моя пациентка. Три месяца тут пролежала. Песни какие пела! «Что ты вьешься, черный ворон», – напел он. – А голос, голос какой был!.. Захотела похудеть, дура, дала согласие на операцию одному светилу нашему, мать его. Ну, он и удалил ей кусок кишечника, да, видно, участком промахнулся немножко. Весила, говорят, сто сорок раньше, а сегодня Максимовна ее одна на каталку переложила: сотню почти и сбросила. А все из-за любви несчастной. Рассказывала, кавалер у нее был. «Люблю, – говорил тебя, – Люся, очень, но похудеть тебе не мешало бы, а то не женюсь». Чего только она ни делала, как диетами ни истязалась баба, ничто не помогало, пока какой-то идиот ей телефон Менгеле этого нашего не дал… Жалко бабу, большой души человек была, хоть и толстая… Потом наоборот… Песни пела: «Привези, привези мне коралловые бусы, мне коралловые бусы из-за моря привези…»

В кардиологии пилось спокойно. В ординаторской Фараш расстелил на столе газету «Из рук в руки», выставил закуску, разлил по чашкам текилу, на всякий случай спрятал бутылку за диван, и теперь уже, дружно чокнувшись, приятели выпили за успехи Арсения в автомобильном бизнесе. Потом заходили какие-то незнакомые врачи, которые от текилы не отказывались, но и особо не налегали. Чуть позже Фараш бегал в магазин за водкой и печеньем, и последнее, что помнил Арсений, – это объявление в газете «Из рук в руки», над которым он долго, склонившись над столом и подперев руками голову, истерически смеялся. «Ложу плитку ромбой» – гласило оно.

«А почему бы и нет? Есть на свете какой-то маленький человечек, пусть не очень грамотный, но зато профессионал в своем деле… Кладет себе плитку „ромбой“ – это, наверно, под углом в сорок пять градусов, не каждый ведь так сможет… Дарит людям радость… Счастлив, наверное… Ведь я тоже умею класть плитку… Пропади они пропадом, эти машины, сегодня отличный день, чтобы начать новую жизнь», – пронеслось в пьяной голове Арсения, и он, откинувшись на спинку дивана, уснул.

Проснулся Арсений в полдесятого вечера. Было тихо. Пациенты в это время уже лежали по люлькам, Фараша и Шкатуло рядом не было. Стол чисто убран, белый халат, которым был накрыт Арсений, странно топорщился посередине. Хлопнув по возвышенности, автобизнесмен вспомнил о пачке долларов, которую он, перед тем как уснуть, незаметно спрятал в трусы.

После случая с Гуней, который по дурости чуть не лишился денег за только что проданную машину, Арсений извлек для себя ценный урок: к деньгам всегда нужно относиться в максимальной степени дотошно и уважительно. Деньги разгильдяйства не терпят.

– Слышь, – хлопая себя по карманам, спрашивал Арсения пьяный Гуня, когда угощал его пивом после удачной продажи «Рено-25», – а где деньги, бля?

– А я откуда знаю? – отвечал ему Арсений. – Ведь это же ты ее продал, а не я.

Он даже карманы вывернул тогда для пущей убедительности.