По словам Вероники, мужа с Артемовым связывали давние и нынешние темные дела. Хороводились они давно, были друзьями по жизни и партнерами по бизнесу. Арсений всегда удивлялся, какой у военного человека может быть бизнес, кроме как Родину защищать, однако лишних вопросов Самцу не задавал. Да и Артемову, постоянному гостю на совместных кутежах, тоже. Зачем? Меньше знаешь – крепче спишь. У мужиков свои дела, возможно даже криминальные, и коль они своими секретами не делятся, следовательно, их и знать ни к чему…

Кивком головы Арсений поздоровался с Артемовым. Тот в знак приветствия помахал ему ластами.

Из песочницы не торопясь выбрался Андрюша, степенно подошел, разместился на коленях Арсения и вежливо поздоровался:

– Здравствуй, дядя Арсик. Ты мне что в подарок привез?

– «Феррари» 1963 года, – ответил дядя и вручил малышу модель масштаба 1: 43, купленную во время последнего заграничного вояжа в Германию.

Мальчишка давно собирал автомобили, его коллекция насчитывала более двадцати разнообразных красочных экземпляров.

«Еще один коллекционер», – пронеслось в голове у Арсения.

– Prachtig, великолепно! – восхитился на двух языках вундеркинд и убежал с подарком в песочницу.

– А это тебе. – Арсений вручил Самцу пачку долларов. – Спасибо.

– Пятьдесят листов, – пересчитал деньги Самец. – Благодарю, что не забываешь. Молоток. Когда опять едешь?

– Не знаю. Решил тут другими делами заняться. Надоело. Кстати, ты плиточников уже нашел?

– Да есть там какой-то у Вероники, а что?

– Давай я сделаю?

– Ты? Ну, смотри. Дело твое. Но если накосячишь, добра не жди, хоть ты и родня. Пошли за стол, уже все готово.

Самец похлопал Арсения по спине, и они пошли в дом.

Семья Вероники всегда веселилась с размахом, во всю широту русской души. «Самцы гуляют», – говорили жители дачного поселка Академический, прикрывая окна с целью приглушить грохот охотничьего ружья, из которого гости, пребывая в состоянии крайнего безрассудства, по традиции расстреливали пустые бутылки, а иногда и подбрасываемую в воздух посуду. Именно под эти традиционные залпы, дребезг расстреливаемых мишеней и песни про камыш Арсений заснул. До этого он всласть повеселился с гостями и лихо сплясал мазурку с высокой дамой, которая представилась Джулией. (В отличие от глухонемой родственницы, она прекрасно слышала, а говорила порою даже слишком много.) После мазурки Арсений впал в депрессию, выпил в одиночестве под кустом смородины, побеседовал с утятами, отматерил не по делу Артемова, поплакал за баней. Вроде очнулся на втором этаже дачи и тут же отключился в тревожных предчувствиях и легких судорогах. Похоже, сказывалась и усталость, и травма головы, и буйная пьянка с доктором Шкатуло. Проспал до утра – на удивление без всяких тревожных и дурных сновидений…

Сознание упиралось в какую-то бетонную стену, в разбухшей, отвердевшей голове орудовало железным ломом, в пересохшем рту тяжко ворочался мешкотный язык. Бок согревало нечто живое и теплое. Арсений повернулся и уткнулся носом в монументальный, обтянутый белой футболкой божественной формы бюст, показавшийся смутно знакомым.

– Джульетта, – констатировал он.

– Джулия, – сладко потянувшись, отозвалась теплая особа. – Похмеляться будешь?

– А есть чем?

– Навалом, – быстро отреагировала Джулия и убежала вниз.

– Где все? – спросил горе-кутила, когда она вернулась со стаканом коричневого пойла в руках. – Сколько времени?

– Уже два. Уехали все, а меня Вероника за тобой присмотреть попросила, чтобы ты тут ненароком не угас.

– Что это? – поинтересовался Арсений, принимая из ее рук стакан.

– «Чивас Ригал». Восемнадцать лет в бочке. Сестра специально для тебя оставила.

– Неплохо, – решил Арсений и влил в себя совершеннолетний вискарь. У эстетки Вероники всегда был хороший вкус и нескончаемые запасы ее любимого напитка. Содержимое стакана ласково обожгло эпигастральную область, будто ангелочек голыми пяточками пробежал, припустилось вниз, замурлыкало по пустым кишкам. В голове значительно посветлело.

Арсений любил ее два дня, настойчиво и бессмысленно. На третий день решил, что с пьянством пора завязывать. И с любовью тоже. В голове застряли отрывочные эпизоды: неудачный поход за грибами, прогулки по берегу озера, где Арсений все время падал и бился головой о сучья деревьев, а также песня «В лунном сиянии снег серебрится…» в исполнении дуэта Джулии с деревенским балалаечником Никодимом. Арсений счел, что для выхода из пьянства нужен абсорбент, а лучшего поглотителя алкогольных токсинов, нежели парное молоко, в природе не существует… Вот они и пошли туда, где была корова, – к бабе Наташе, супруге популярного скомороха-менестреля, известного всей округе. Никодим угостил похмельного страдальца каким-то настоянным на прополисе зельем собственного изготовления, уселся с Джулией на лавочку и принялся распевать песни под виртуозный аккомпанемент старенькой желтой балалайки, зажатой между колен. Арсений прилег рядом, уснул на теплых коленках своей дачной возлюбленной и очнулся лишь на следующее утро на даче кузины.

С утра Джулия затопила баньку. Запарила веники, в неимоверном количестве заготовленные дядей Геной еще прошлым летом. Березовый, можжевеловый, дубовый. Заварила в ведре подливку на лаванде и зверобое. По хозяйству управилась, блинов напекла. Когда подоспело, разбудила Арсения и затащила его в парилку. Пару заходов грелись, пропотели, красными пятнами по телу пошли. Выбегали на улицу, из ведра холодной окатывались и опять в парилку, уже с веником, до озноба в спинном мозге, до предпоследней возможности дышать. Отлегло с души…