— Ладно, не трусись: я сам теперь с бандитами работаю. Мои бандиты круче пузыревых бандитов, понял?

Все-таки: вот что значит отец в процессе воспитания сына. Всегда-то он найдет нужные слова. Костик сразу успокоился: он верил отцу. Он еще всем верил в этом мире, их маленький Костик, и именно это особенно пугало Людмилу: она-то ясно видела уже, куда летит этот сошедший с рельсов мир…

А Костик, между тем, оказался прав. На следующий день во двор, где стоял их барак, завалилась стайка ребят, и щекастый, губастый, лопоухий предводитель их — очевидный Пузырь — потребовал у Людмилы позвать «Константина».

— Его нет, — отрезала Людмила.

— Нет так нет, — нагло пожал плечами Пузырь, — значит будете платить за него: он мне два миллиона рублей должен.

Все это слышал Федор в доме. Он вышел из барака, отодвинув Людмилу, спустился к пацану и спросил: «Это ты и есть Пузырь?». — «Ну, я», — согласился мордатый.

— Смотри, Пузырь: Костик тебе правду сказал: денег у нас нету два миллиона тебе отдавать. Но я отработать могу. Согласен?

— Как это?

— А я тебя научу противокрейсерные торпеды запускать.

— Это как еще? На фига мне надо…

— Э-э-э, да ты просто не понимаешь, какая это шикарная штука… смотри…, — Федор шагнул к Пузырю, но смышленый засранец что-то заподозрил и бросился наутек. В два прыжка Федор догнал его, схватил за руку, потом за ногу, поднял, раскрутил в воздухе и швырнул. Метров десять пролетел Пузырь над головами своей свиты и упал в бурьян возле забора. Людмила кричала на крыльце барака, схватившись за голову:

— Федор, что ты делаешь? Ты же убьешь его!

— Именно это я и собираюсь сделать! — рявкнул Федор, неторопливо приближаясь к орущему в лопухах Пузырю. Тот оказался жив-здоров и очень даже шустр: грязным петухом взлетел он над бурьяном и кинулся наутек, прихрамывая и матерясь жуткими угрозами. Его шпана мчалась вслед за своим предводителем, рассыпаясь широким веером.

Людмила была вне себя:

— Федя, ты с ума сошел! А если бы там камень лежал? А если бы он себе ноги-руки переломал? Ты соображаешь что творишь, вообще?..

— Соображаю, соображаю, мадам: это воспитанием называется, — Федор был уже мрачен как ночь: он был недоволен собой: он действительно переборщил немного, кажется… Чертова эта перестройка: никаких нервов не хватает с ней…

Крупный семейный разговор продолжался весь день. Константину был дан наглядный урок о последствиях непродуманных действий кого-то одного, из-за которых могут пострадать другие люди, вся семья. Костик плакал и просил прощенья. Федору также высказана была претензия в безответственности и абсолютной непедагогичности его воспитательных методов. Федор тоже вынужден был признать свою вину.

— Ведь ты его чуть не убил! Я думала, я уверена была, что ты его убил! — втемяшивала Людмила мужу, все никак не желая успокоиться, — ведь это же еще ребенок!

— Ни черта это не ребенок! — неожиданно вмешался в разговор дед Аугуст, — какой же это к черту ребенок? Это — законченная бандитская бацилла, из которой скоро вырастет полноценный бандит, как из маленького шакала может вырасти только шакал, а из маленькой гадюки — большая. Их можно швырять об камни, или кормить пирогами: все равно из них вырастет ровно то, что в них заложено природой. Нет, Люда, это не дети. Это уже не людские дети. Это уже и не люди вообще… Это… Это: конец страны! Всё: стране — конец!..

— Ах, папа, прекрати: опять ты со своей философией… Ведь совершенно понятно, что этим не кончится. Что дальше-то делать будем?

— Да что ты так паникуешь-то? — возмутился Федор, — что нам эти пацаны сопливые сделают?

— Гранату бросят: вот что! Слышал ведь, что папа сказал: не люди они!..

— Ага, как же: бросят они… обосрутся чеку выдергивать…

— Федор!..

— Извини, извини, извини: беру свои слова обратно: не обосрутся они…

Людмила вышла из комнаты и хотела хлопнуть дверью, но кособокая дверь отлетела назад, поскольку не закрывалась.

— Лучше бы дверь починил, матершинник! — крикнула Людмила из гулкого коридора.

— Вот это уже деловой разговор, мама, — подмигнул остальным Федор: — не плачьте, юнги, линкор прорвется: лишь бы каши хватило на камбузе! Нас мало, но мы в тельняшках! «Все смеются!», — приказал он, и все действительно засмеялись, включая Костика.

Что бы они делали без Федора?

Но история на этом и впрямь не закончилась. Шпана взяла барак в осаду: гранат они не кидали, правда, но среди ночи швыряли камни в кое-как застекленные Аугустом из осколков окна, и кричали матерные оскорбления через мегафон. Аугуст стал дежурить ночами со страшным оружием из арсенала грозного Манфреда Тойфеля — арматурным прутом в руке. Теперь шпанята до стекол не добрасывали, зато камни полетели из темноты в самого Аугуста. Людмила запретила отцу держать вахту, но и шакалята, не зная что их ждет, опасались отныне подходить слишком близко к бараку. Однажды на остатках забора баллончиком с синей краской детская рука вывела: «вам пездец». Федор наутро, выломав доску, сказал, что пойдет с ней в школу, к учителю литературы, и опозорит его: что за безграмотные ученики пошли: совсем упал уровень образования. «Мы с трех лет уже таких грубых ошибок не делали! — возмущался он, — а тут шестой класс! Стыд и позор!», — Федя все старался обратить в шутку.

Доску сожгли в буржуйке, приготовив с ее помощью не слишком сытный завтрак — манную кашу на разбавленном молоке: «бордельная служба» Федора мясом семью не слишком баловала.

Как-то ночью Аугуст не уследил: Людмила закричала: «Горим!», и «дежурный по взводу» Аугуст, задремавший на топчане, выбежал наружу как раз еще вовремя, чтобы успеть затоптать и захлопать одеялом огонь: горящую тряпку, подброшенную к деревянной стене барака. Опоздай он на пару минут — и сухой барак вспыхнул бы как факел. В тот же день одна из новых знакомых-одноклассниц Ани предупредила ее, что Пузырь, дескать, грозился во дворе, что скоро его отец возвращается из Чечни, и тогда «этим казахам не жить больше». Это было очень тревожное сообщение.