Вам, возможно, интересно, по какой причине я об этом не написала. Потому что у меня не было дневника, чтобы это сделать. А не было его у меня по причине настолько идиотской, что такое могло случиться только со мной.

Как вам известно, все мы обязаны вести дневник, в котором каждый день в течение получаса должны писать на свободную тему, делать домашнее задание и так далее. И, естественно, я очень быстро вернулась к привычке записывать в свой дневник самые отвратительные вещи, поскольку в глубине души я верю в то, что никого, даже Хоуп, нельзя мучить этим бредом. Поскольку я знала, что в конце концов Мак попросит нас сдать эти тетради ему на проверку, я для учебы завела другой дневник, содержание которого подвергалось строгой цензуре, в отличие от моего личного дневника. Обе тетради у меня совершенно обычные, обложки — в черно-белую крапинку.

В прошлую пятницу Мак попросил нас сдать тетради, чтобы он смог прочитать их на выходных. Сами понимаете, куда я клоню, поэтому сразу перейду к делу:

Я СДАЛА НЕ ТУ ТЕТРАДЬ.

Психологи скажут, что я сделала это нарочно. Мол, я подсознательно хотела, чтобы он прочел о моих переживаниях, в особенности о тех, которые касались его самого.

Единственной моей мыслью в те сорок восемь часов, прошедших между осознанием этой ошибки и следующим уроком, было: «Черт! Черт!»Когда в пятницу утром я попыталась объяснить Маку: дескать, произошло ужасное недоразумение, он сказал, что для него это дополнительная причина, чтобы прочесть это. Затем он процитировал Александра Поупа:

— «Наблюдая за самим собой, мы становимся все более и более неравнодушными по отношению к наблюдателю».

— Эээ… но…

— Никаких «но», — отрезал он. — Обсуждение закончено.

И оно было закончено. В течение пяти следующих дней Мак ничего не говорил о моем дневнике. Тем временем я лелеяла надежду, что остальные ученики начинили свои дневники еще более диким бредом, чем я. Я надеялась, что эта чушь покажется Маку достаточно невменяемой и что он пропустит мимо внимания мои эротические увертюры. Я даже думала, не обратиться ли мне к викканцам, чтобы они прибегли к магической силе пяти лучей пентаграммы и помогли моим надеждам воплотиться в реальность. А что, если мне придется возвращать долг, отдав свою душу темному властителю подземного мира? Цена невелика, что ни говори.

И вот сегодня, в понедельник, когда весь класс ушел на обед (я) и на традиционное кровопускание (все остальные), Мак открыл мой дневник и сказал мне:

— «Преимущество эмоций заключается в том, что они вводят нас в заблуждение». Оскар Уайльд.

— Эээ…

— Давай-ка это обсудим.

Да, давайте обсудим, что ему за тридцать, я несовершеннолетняя, и что меня обуревает похоть по отношению к нему в той совершенно неуместной (учитель/ученица «Не Стой Так Близко Ко Мне») манере, которая легко может подмочить репутацию и за которую других арестовывают, и мы сейчас одни в классной комнате, никого больше нет, стоит жара, и мы потеем, и он говорит о том, что вводит меня в заблуждение, и на мне не так много одежды, и…

— Не стесняйся того, что ты написала обо мне… — начал он.

Я хотела сказать: «О нет, я совсем не стесняюсь. Я считаю, что нужно уметь формулировать свои самые потаенные мысли и чувства, даже те, которые считаются в обществе неприемлемыми или даже, да-да, противозаконными. Иначе зачем человеку мозг, если запретить свободу самовыражения?»

Но у меня получилось: «Неееааа».

— Ты читала мои произведения, не так ли?

— Да-да! Конечно! Я обожаю ваши книги, — соврала я. Я ничего не слышала ни о нем, ни о его творениях до того, как поступила на эту летнюю программу.

— Тогда ты знаешь, что мой первый роман, «Маменькин сынок», — это полуавтобиографическое повествование о том, как я боролся за свое право вылезти из клозета.

Из клозета.

— И что он посвящен моей давней сердечной привязанности…

Сердечной привязанности.

— Раулю.

Раулю.

— И ты знаешь, что я гомосексуалист…

Гомосексуалист.

Он…

Гомосексуалист.

Конечно.

КОНЕЧНО, ОН ГОМОСЕКСУАЛИСТ.

Да и с какой стати мне желать кого-то, кто не является геем? Сначала Пол Парлипиано, теперь Мак. Неужели все привлекательные мужчины на Манхэттене голубые? Сколько еще нужно, чтобы я превратилась в принцессу среди гомиков? Такое может произойти только со мной.

— А это означает, что тебе не имеет смысла стыдиться или чувствовать себя неудобно из-за того, что ты написала.

Он произнес это как-то обыденно. Наверное, чтобы так все и было, хотя и знал, что на самом деле все наоборот. Я почувствовала себя старой клячей, единственная польза от которой заключается в том, что ее можно пристрелить и сдать на мыло.

— Теперь, когда мы разобрались с этим, я бы хотел поговорить с тобой о том, что я прочел. Скажи, почему то, о чем ты пишешь на занятиях, не имеет ничего общего с тем, что я увидел в твоем дневнике?

Я хотела сказать: «Что вы имеете в виду?» Но у меня получилось:

— Чё?

— Мне нужно больше такого материала, — сказал он, возвращая мне дневник. — Он настоящий. Здесь ты — настоящая. Если ты хочешь стать писательницей, ты должна перестать подвергать себя цензуре. Ты должна писать именно так.