Стихи
вернуться

Перфильев Александр Михайлович
Шрифт:

Чужому солнцу

Я хотел бы вам принести несколько астр увядших И с вами посидеть, о пустяках говоря: О последних стихах, — этих ангелах падших Моего печального Сентября, О том, что тучи осенние так безжалостно низки; — Скоро на желтые листья ляжет белая пелена, — А глазами промолвить, что вы по-прежнему близки, Что вы по-прежнему в сердце одна… А потом за роялем, шопеновским «скерцо», Скрыть смущенье, звуками следы замести… Все больные печали, все свое невыплаканное сердце, Все свое одиночество я хотел бы вам принести… Но только не буду стучать в закрытое для меня оконце, Все это безнадежно потому, что потерян ход… Я знаю, вы скажете: «у каждого свое Солнце И каждый по своему молится на восход»…

Старые письма

Есть в старых письмах прелесть прежних встреч В тени Елагина, на улицах столичных… Наивной страстностью намеков поэтичных Обрывки нежных фраз нас могут вновь увлечь… Я письма многие запомнил наизусть; В них почерк детский твой, размашисто узорный, Местами ласковый, по временам задорный, На сердце будит вкрадчивую грусть… Читаю их и в сумраке ночном Твою я вижу милую улыбку, Когда, склонясь за письменным столом, Ты делаешь случайную ошибку. Иль, не окончив двух последних слов, Внезапно с фразы новой начинаешь. — Понятно это мне и ты отлично знаешь: Я тоже не люблю писать черновиков… Есть в старых письмах прелесть прежних дней. Все неприятное тех дней забылось, А то, что на душе случайно сохранилось, Все то, что думалось, все то, что говорилось Сквозь сумрак прошлого вдвойне для нас милей…

«Печально Солнце в ласковом укоре…»

Печально Солнце в ласковом укоре. Одеты скверы в полинялый цвет И серые валы бунтуют в море, Тоска моя певуча, как сонет… Мне кажется, я скоро буду сед, И лоб прорежет сеть морщин усталых; Так было много грозных бурь и бед, — Так мало радостей, — движений сердца алых, — Но нет раскаяний; что в муках запоздалых? Ответа нет ни на один вопрос: Жизнь всех равняет, избранных и малых Могильной урной, сотканной из слез, Но всем так близок трепет вешних рос И, как тоску о позабытом рае, Храню в душе я шелест черных кос И смех агатов глаз, сверкнувших в мае…

Стихотворения разных лет

Октябрь

Мне сегодня и прошлое даже не в тягость, — Я живу, ничего не коря, Я художник, влюбленный в осеннюю благость Утомленных шагов Октября. Я сегодня не верю ни снам, ни рассказам Про глубинные тайны морей, Потому что нигде, никаким водолазам Не увидеть таких янтарей. В переливах его умирающих красок Сочетались и были и сны… В трепетанье листвы — возрождение плясок Позабытой античной страны. А когда он разметет по мертвым бульварам Отгоревшее пламя огней — Я, исполненный новою болью о старом, Растворюсь в сумасшествии дней.

Фига — нациям

Мы разбрелись по свету молча. Зимой гуляем налегке, И хмуро носим паспорт волчий Под самым сердцем, в пиджаке… Во славу Нансена — патрона Не принимают нас нигде… Чуть что: «объявлен вне закона», Живи, где хочешь, хоть в воде. И Лига Наций безмятежно На нас в очки свои глядит И шепчет вдумчиво и нежно: «Ах, эмигранты, что за вид… Как трудно бедным им живется На крестном беженском пути, Пока России нет, придется Ей-ей придется их спасти». И вот «спасают» год десятый… А эмигрант все так же гол, И в жизни беженской, треклятой, Нигде покоя не нашел. Зимой и летом без работы, А коль работа, то за грош… Ей Богу, в арестантских ротах Режим был более хорош. И вот средь этих пертурбаций, Я не постигну одного: Что совершила Лига Наций, Спасла кого и от чего? Быть может, я наивен слишком, Имею узкий кругозор И скрыл крахмальною манишкой Своей отсталости позор, Но все же должен я сознаться, Что очень трудно уяснить: Зачем кричать и надрываться, — Чтоб миру фиги подносить? Я понимаю, в дни банкротства, Когда назад заметен след, Полезно очень плодоводство, Но вряд ли нужно столько фиг. И, если фрукты для экспорта Подобны нашим паспортам, Кто хочет фиг такого сорта? Пусть Нансен кушает их сам. Конечно, накормить страдальцев Прекрасный благородный жест, Но… комбинации из пальцев Никто, я думаю, не ест. В конце концов придется Лиге, При положении таком, Распространив по свету фиги, Самой прикрыться их листком. Александр Ли. Фига — нациям // Гримасы пера. Рига: Литература [без даты; 1928]. С. 176–177.

Молитвы

Оруженосец просит Бога О шпорах рыцаря. Поэт Желает, чтоб вельможа строго Не осудил его сонет. О красной шапке кардинала Епископ молит у Христа, Моряк — чтоб бури не бывало, И пропитанья — Нищета; Король — победы над вассалом, Вассал — суда над королём. Желанья в сердце самом малом Упорствуют, как и в большом. И шлёт упрямые молитвы Барона старого жена, Чтоб не погиб любовник в битве, Весёлый, юный, как она.

Осенний сад

Как в музей, вхожу в осенний сад Посмотреть на тихий листопад. Точно ряд старинных гордых зал, Сад торжествен. Бронзовый овал Упадёт, блеснув и прошуршав, И найдёт забвенье в стеблях трав. И такая в строгих залах тишь, Что, величьем усмирён, стоишь. Всюду пряно дышит старина И томит, баюкая, она. Любопытствуя, гляжу вокруг, Как на древний панцирь, веер, лук, На оранжево-крылатый клён, На ряды ветвистые колонн, На пруда застывший малахит, На тропу, где вялый лист лежит. Ты такие слышала слова В час свиданий, старая листва? Ты что видел, мутноокий пруд, В летний вечер, притаившись тут?

Опять зима

Опять зима; повсюду снежный иней Свою седую мантию простер, Но красота и четкость строгих линий Чужого города не радуют мой взор. И если пленному уйти нельзя мне В твою тайгу, далекая Сибирь, То и не в эти чуждые мне камни Заключена душа, как в монастырь. Она иной окована оправой И вкраплена давно в иной гранит, Где град Петра, пустынно — величавый, Твое величье, родина, хранит.