Рамиано умолк. Я тоже не мог говорить…

Затем Пацци прервал свой рассказ и сжался на койке в комок. Помолчав, он едва слышно вымолвил:

— Ну, довольно, мне трудно говорить. Уйдите. Все, что было дальше, вы сами знаете: через сутки вы нас подобрали.

В углу кают-компании, вдали от большого стола, где сидят итальянцы, мы ведем тихую беседу с Хьебоунеком.

— …Знаю его хорошо. Гренмальм — джентельмен до мозга костей в лучшем смысле этого слова. Для меня остается загадкой, как мог он подвергнуть своих спутников хотя бы одному косому взгляду, не дав им письма о том, что он добровольно остался на льду. Пацци говорит, что Гренмальм очень страдал от сломанной руки, но почему же Пацци перед уходом от нашей группы уверял, что у Гренмальма нет перелома. И письма, где мои письма?

— Быть может, он был настолько болен, что не мог писать?

— У человека, обладающего железной волей, достаточной для того, чтобы понудить больного, почти умирающего человека, итти на верную гибель, должно хватить сил нацарапать два слова ножом, булавкой, огрызком жестянки на крышке компаса. Нет. Нет. Для меня остается загадкой, почему нет от Гренмальма ни слова…