А работа в ту пору не такая, как теперь, была. Об артели большой, одной на все становище, и не думали. Самоеды сами по себе, русаки сами по себе. И то еще не все зараз работали. А больше посемейно или по избам. Теперешная артельная-то работа куда спорее, особенно в море.

И пришлось в ту пору чаще чем прежде на карскую сторону ходить. Все на медведя охота разгоралась. Радиостанции в ту пору в Маточкином-то еще не было. Значит, как из своей губы выйдут охотники, так до самого возвращения людей и не увидят. Весь Маточкин пройти нужно. Да на Карской либо к югу спуститься, либо к северу подняться до какого-нибудь примеченного медвежьего места. Пока до места до этого доберутся, глядишь, — сто, полтораста миль и отмахали. Это нынче по летнему времени сто миль по проливу отмахать — раз плюнуть. Моторный карбас у артели, што твой пароход жарит. А в то время не то, что о моторном не мечтали, а и весельный-то едва ремонтировать удавалось — ни одной доски в запасе не оставалось. А ежели по зиме дело бывало, то также, как и ныне — на собаках всюду.

Ну, так вот по весне дело было. За прошлое лето то норвежцам все сдали, что было накоплено. Новый запас на менку уже набирать нужно стало. И порешили итти на Карскую сторону за медведем трое — Михайло Князев, младший браток его Санька и бывалый промышленник, с Вайгача на новую землю пришедший — Андрюха Гордых.

Нарт трое снарядили. На нартах все снаряжение в собачьих упряжках шло. В первые сутки ничего, как следует прошли. Хотя дорога сильно трудной была. Уж очень торосист лед в проливе. Его как набьет с осени, во время штормов, так он весь пролив и законопатит горами да колдобинами. Такое наворочено, что иной раз на десятки саженях муки столько принять приходится, что кажется, хоть бросай все и назад ворочайся. Собакам одним никак не справиться. На себе упряжку по сугробьям и торосам вытаскивать приходится. Да не так, чтобы каждый свои нарты. По очереди все трое в каждые нарты впрягаются.

Но в общем ничего, в первые сутки до Узкого дошли, На Узком роздых с ночлегом сделали. А как дальше двинулись, уже сильно северко подуло. С Карского как задует, тут сразу почувствуешь, что такое настоящий норд-ост. И без метели все равно, что метель. Низовой снег тучами в воздухе держится и ураганом навстречу прет. Воет, свистит. Крупой кидается. Иной раз, чтобы против ветра удержаться, на коленки становиться заставляет.

Но шли ничего. Пока пурги нет — двигаться можно. За вторые сутки, хотя пролива и не прошли, а до Дровяного все-таки догребли. Собаки намаялись. Сами из сил повыбились. Снова роздых сделали. Однако, палатки не ставили. В мешке отлежались. На третьи сутки ветер спал. Обрадовались и к Выходному мысу, что на выходе в Карское море, заторопились. Намечали в бухту Канкрина пройти, что не так далеко от Выходного. Там по наблюдению прежних лет частенько медведей брать доводилось.

Пошли шибко. От Дровяного прямо накось по льду больно ходко двинулись. Лед поровнее пошел. Собаки тянули, как следует. А только ни с того, ни с сего вдруг затемнело еще шибче. Снег повалил. Сперва хоть тихо было. А потом ударил норд-ост. И пошло крутить, вертеть и свистеть. Точно из ружей, вокруг стрельба идет. Лед под натиском ветра лопается. Одним словом, шторм настоящий с метелицей.

Почитай целые сутки продирались от Дровяного до Выходного. Не итти тоже нельзя было. Штормяга — он нивесть насколько затянуться может, а ведь провиант-то считанный. По дням и людские, и собачьи порции отмерены. Ежели на Дровяном сидеть, то этак пока до охоты дело дойдет, голодом сидеть придется, или ни с чем домой ворочаться.

Вот и шли. Уж и ходьба же была! Собаки от ветра сами заворачиваются. Людям впору не то, что вперед итти, а только бы против ветра удержаться. А шли. Потому норвежцу медведи занадобились. Ну, и дошли. По началу шторма еще до обрыва над Канкриной губой добрались.

Уж тут-то нечего было и думать отлеживаться. Занесет. Хочешь, не хочешь — палатку разбивать нужно. Долго спорили, чья будет — либо своя, либо ветрова. А только поставили. А раз поставили, тут уж кака дома. Палатка-то наилучшая, норвежская. И тепла, и плотна. Хорошая палатка. Примус в этой палатке запустить — прямо избы не надо. Никакая метелица, никакой штормяга не страшны.

Поставили, значит, палатку. И тут как кончали постановку ее, увидели, что в самое во время дело-то кончили. Еще бы немного и посередь пути прямо под метелицей становиться бы пришлось. Такое пошло, что и не перескажешь.

Нартами палатку привалили. Тут еще собачки снаружи на полотнища снизу примостились. В общем плотно встали своим домом. Дом на славу, к дому и шамовка, конечно, под стать должна быть. Андрюха мастер на шамовку был. Кажется, бобы, как бобы. Самые обыкновенные норвежские бобы. А как Андрюха их по своему с приварком сготовит — язык проглотишь от вкусноты. Вообще надо сказать, что по части консервов норвежцы русакам сто очков фору дать могут. В наших консервах ни вкусу, ни сытности. А уж у них, что ни банка, то твое удовольствие. И в рыбе-то и в мясе (биф называется), и в свининке-то, а особливо в зелени и во фруктах — много вкусу. Очень много вкусу. А уж насчет разнообразия и говорить нечего. Одних рыбок-то разных в банках почитай сортов двадцать отыскать можно. Они тебе и в масле, они и в рассоле, они в маринаде. Особливо, конечно, в масле замечательно. Масло настоящее, оливковое. С хлебом его есть — не наешься. Да, много впереди против наших госторговских консервов.

Так вот Андрюха из бифа этого, да с бобами завернул стряпню такую, что без баночки ее грех было бы и стравить. Раздавили. За баночкой вторую. Спирт в тою пору тоже норвежский был. Не сильно он вкусный. Воняет крепко. Да валкой. Баночку, другую хватишь — глядишь и тепло. А маль-маля передернул и с ног сшибает.

После какао еще по баночке спирту раздавали. А может быть, и не по баночке, а ненароком и больше пришлось. Погода-то разыгралась. Метелицу гонит с Карского к Баренцову. Снег взапуски с ветром мечется. Кто свистит в прорехах палатки, кто в полотнище дробью сыплет и не разберешь. Впрочем, не долго по палатке-то щелкало. Как снегом ее присыпало, вместе с теплом и потише стало. Вроде точно подушками привалили снаружи. Михайло, как выглянул собачек проверить, а от них уже ничего и не видать. Даже места не сыщешь, где притулились к палатке. Все ровно. Заметены собачки, нарты заметены. Все кругом заметено. Поглядел Михайло по сторонам. Ничего, кроме снежных пологов не полощется, и шасть обратно в палатку. А там товарищи уже разомлели и носами тыкаются над примусом. Санька хоть и не пил совсем, так для тепла только полстаканчика отведал, а тоже кланяется. Видно, теплость палаточная разморила. Ну, и полегли тут спать.

И спали, как медведи в берлоге. Даже и не скажешь, сколько проспали. Когда Михайло проснулся, темно было; то ли от погоды, то ли от того, что всю палатку почитай что доверху снегом завалило. А погода все кричит, да снегом веет. Такое кругом творится, что просто точно все новоземельное зверье сошлось, да по промышленникам на панихиде плачет. А все-таки Санька Князев из палатки вылез, собак отгреб, покормил.

Михайло с Андрюхой повалялись маленько, да снова, поевши, спиртишки дерябнули. На старые-то дрожжи, видимо, разморило пуще прежнего. Тоска взяла промышленников. Погоде конца края не видно. Стало сдаваться, что, просидевши напрасно, пока метелица сойдет, и домой с пустыми руками ворочаться придется.