«Крикни князю на ухо, кто ты, и разбей ему голову вдребезги. Ночь темная… убежишь как-нибудь… Кемличи с тобой. Убьешь изменника, отомстишь за все обиды… Спасешь Оленьку и Сороку… Бей!.. Бей!..»

Кмициц еще ближе подъехал к носилкам и дрожащими руками стал вытаскивать булаву из-за пояса.

«Бей! — шептал дьявол. — Ты окажешь отчизне услугу…»

Кмициц уже вынул булаву и сильно сжал ее рукоять, словно желая раздавить ее в ладони.

«Раз, два, три!» — шепнул дьявол.

Но в эту минуту лошадь Кмицица, — ткнулась ли она случайно носом в шлем телохранителя или просто чего-нибудь испугалась, — но отпрыгнула в сторону и споткнулась. Кмициц вздернул поводья, а в это время носилки удалились на несколько шагов.

У рыцаря волосы стали дыбом.

— Пресвятая Богородица, удержи мою руку! — шептал он сквозь стиснутые зубы. — Матерь Пресвятая, спаси меня! Я — гетманский посол, а между тем хочу убить, как ночной разбойник. Я — шляхтич, я твой слуга! Не введи же меня во искушение!

— Что вы там мешкаете? — послышался слабый, прерывистый голос Богуслава.

— Я здесь!

— Слышите?.. Петухи уже поют… Поздно… Нужно спешить… ведь я болен, мне пора отдохнуть…

Кмициц заткнул булаву за пояс и поехал рядом с носилками. Но он не мог успокоиться. Он прекрасно сознавал, что только при помощи величайшего самообладания и хладнокровия он сможет освободить Сороку, и начал придумывать, как говорить с князем, какими словами убедить его отдать вахмистра. Он дал себе слово иметь в виду только одного Сороку, ни о чем другом не говорить, а в особенности об Оленьке.

И он почувствовал, что кровь хлынула ему в голову при мысли, что князь может упомянуть о ней, и упомянуть так, что он не сможет выслушать…

«Пусть он ее не касается, — говорил он про себя, — пусть не касается, иначе смерть и ему и мне… Пусть он хоть пощадит себя, если у него ни стыда ни совести нет…»

И пан Андрей страдал ужасно; в груди не хватало воздуха, горло что-то сжимало, он боялся, что, когда придется заговорить, он не сможет сказать ни слова…

И он стал молиться.

Молитва принесла ему облегчение, и железные тиски, которые давили ему горло, ослабли.

Между тем они подъехали к княжеской квартире. Солдаты поставили носилки. Богуслав оперся на плечи двух пажей и обратился к Кмицицу:

— Прошу за мной… Припадок сейчас пройдет… и тогда мы поговорим.

Вскоре они были уже в комнате, где ярко пылал камин и было невыносимо жарко. Князя уложили на складном кресле, укутали шубами и зажгли огонь. Придворные удалились.

Князь откинул голову назад, закрыл глаза и несколько минут пролежал без движения. Наконец сказал:

— Сейчас… Дайте отдохнуть!

Кмициц смотрел на него. Князь почти не изменился и только похудел от болезни. Он, по обыкновению, был нарумянен и набелен, и потому что лежал неподвижно, с закрытыми глазами, с откинутой назад головой, он походил на труп или на восковую фигуру.

Пан Андрей стоял перед ним, освещенный светом канделябров.

Наконец князь стал лениво приподнимать веки; потом вдруг широко раскрыл глаза. По его лицу пробежал какой-то луч. Но это длилось только одно мгновение, и он вновь закрыл глаза.

— Если ты дух, — проговорил он, — то я не боюсь тебя. Исчезни!

— Я приехал с письмом от гетмана, — ответил Кмициц.

Богуслав вздрогнул слегка, словно хотел избавиться от кошмара, мучившего его. Затем он посмотрел на Кмицица и сказал:

— Я промахнулся?

— Не совсем, — угрюмо ответил пан Андрей, указывая на шрам.

— Это уже второй! — пробормотал князь и прибавил громко: — Где же письмо?

— Здесь, — ответил Кмициц, подавая письмо.

Князь начал читать, и когда кончил, глаза его засверкали странным блеском.

— Хорошо, — сказал он, — довольно медлить. Завтра битва… Очень рад… завтра у меня не будет лихорадки.

— И мы также рады, — заметил Кмициц.

Наступило молчание, во время которого эти непримиримые враги мерили друг друга глазами с каким-то зловещим любопытством. Наконец князь заговорил первый:

— Я догадываюсь, что это вы преследовали меня с татарами…

— Я.

— И не боялись приехать сюда? Кмициц ничего не ответил.

— Должно быть, вы рассчитывали на родство с Кишко… Ведь у нас с вами счеты. Вы знаете, пан кавалер, что я могу содрать с вас кожу?