Бенджамин Аббот против Марты Кэрриер

Бенджамин Аббот, около тридцати одного года от роду, свидетельствует, что в марте прошлого года исполнилось двенадцать месяцев с той поры, когда город Андовер предоставил ему надел земли по соседству с участком хозяина Кэрриера, и, когда пришло время этот надел разрабатывать, хозяйка Кэрриер сильно разозлилась и сказала, что не отстанет от Бенджамина Аббота, как кора не отстает от дерева, и что он еще пожалеет об этом, не пройдет и семи лет, и никакой доктор Прескотт его не излечит…

Аллен Тутейкер против Марты Кэрриер

Аллен Тутейкер, около двадцати двух лет от роду, показал следующее.

Приблизительно прошлым мартом между Ричардом Кэрриером и мной возникла ссора, и означенный Ричард схватил меня за волосы и повалил на землю, чтобы избить. Я потребовал, чтобы он дал мне встать, а когда я встал на ноги, чтобы ударить его, то упал навзничь на землю и не мог пошевелить ни рукой, ни ногой…

Однажды она, Марта Кэрриер, хлопнула в ладоши у меня перед носом, и через день или два я потерял телку-трехлетку, потом годовалого бычка, а потом корову. Потом случилась еще одна мелкая ссора, после чего я потерял еще одного годовалого бычка. И мне не известно ни одной естественной причины, которая бы вызвала смерть бедных созданий, но я всегда боялся, что это дело рук моей тетки и ее злой умысел…

Фиби Чандлер против Марты Кэрриер

Показания Фиби Чандлер, двенадцати лет от роду, свидетельствуют, что примерно за две недели до того, как Марта Кэрриер была препровождена в Салем для допроса, в воскресный день, когда все распевали псалмы, указанная Марта Кэрриер схватила меня — так говорит свидетель — за плечо в молитвенном доме и начала трясти и спрашивать, где я живу, но я ей ничего не ответила (поскольку была уверена, что она меня знает, ибо некоторое время она жила по соседству с моим отцом, чей дом был на той же стороне дороги)… А в тот день, когда означенная Марта Кэрриер была арестована, моя мать попросила меня отнести пиво людям, работавшим в поле, и когда я подошла к забору, то услышала голос, доносившийся из кустов (я узнала голос Марты Кэрриер, который был мне хорошо знаком), но никого не было видно. Голос спросил, что я здесь делаю и куда иду, и это очень меня испугало.

Затем начался суд над моей матерью.

Ричард, наблюдавший за арестом матери с сеновала в амбаре, прошел пешком за констеблем несколько миль на север по Бостонскому тракту, а потом на юг по Салемской дороге до развилки у молитвенного дома. Еще не было семи часов, но, когда телега проезжала мимо общественного парка, небольшая группа зевак собралась, чтобы поглазеть, как увозят мать. Все молчали. Никто не выкрикнул ни одного бранного слова, ни одной угрозы, но и не призвал к милосердию и жалости. По пути к лугу Миллера люди выходили из своих домов или прекращали работу на поле и смотрели на проезжающую мимо телегу, а потом бежали к соседям, чтобы сообщить новость: они видели андоверскую ведьму.

День выдался жарким, и констебль, рыхлый мясистый мужчина, часто прикладывался к фляге с водой, но ни разу не предложил попить арестованной. Ричард не догадался прихватить с собой флягу, и, когда телега проезжала по небольшому мосту через Комариный ручей, он набрал воды в свою шляпу, подбежал к телеге, чтобы дать матери напиться. Джон Баллард рявкнул, погрозил Ричарду кулаком и сказал, что свяжет его по рукам и ногам и бросит на телегу, если он посмеет еще хоть раз подойти к арестованной. Ричард шел вслед за повозкой все семнадцать миль, пока она не въехала на притихшие от страха улицы Салема.

Рассказ Ричарда о допросе был скуп, но позднее мы своими глазами увидели место, где выносились постановления суда. Квадратный в плане молитвенный дом деревни Салем возвышался на каменном фундаменте. С трех сторон были узкие двери, распахнутые настежь, чтобы беспрепятственно приводить и уводить обвиняемых, их жертв, соседей, дававших показания, а также чтобы обеспечить проход многочисленным любопытным, съехавшимся из городков и деревень Эссекса и Мидлсекса.

Мать вытащили из телеги и ввели в молитвенный дом со связанными руками. Ричард попытался войти, но констебль велел ему ждать во дворе и не мешать судьям. Ричард встал позади толпы, но, так как его рост превышал шесть футов, он хорошо видел, что происходит внутри. Как только мать ввели в здание, судьи дали констеблю знак, и тот провел ее вперед и поставил перед тремя мужчинами, чьи имена были хорошо известны в Салеме и за его пределами, — Бартоломеем Гедни, Джоном Хоторном и Джонатаном Корвином. Джон Баллард подписал ордер, развязал веревки на руках матери, козырнул судьям и вышел, оставив ее перед судилищем.

Слева от нее, закованные в кандалы, стояли несколько мужчин и женщин, среди которых были тетушка Мэри и Маргарет. Мать попыталась заговорить с ними, но ей велели молчать. На передних рядах, тесно прижавшись друг к другу, сидела группа молодых женщин и девушек. Они тихонько переговаривались и с любопытством рассматривали обвиняемых. Каждый раз, когда судьи вызывали одного из заключенных, они либо подавались вперед, либо взвизгивали, либо падали на пол и извивались, подобно змеям, вылезающим из кожи. Как рассказывал Ричард, мать смотрела прямо на судей и не обращала внимания на девушек, как не обращают внимания на выходки избалованного ребенка.

Наконец произнесли имя Марты Кэрриер, и, по словам Ричарда, одна из девушек, по имени Абигейль Уильямс, тотчас встала и указала не на мать, а на тетушку Мэри. Когда же мать выступила вперед, девушка тотчас поняла свою ошибку, и ее палец повернулся в другом направлении, как флюгер при переменном ветре. Потом другие девушки впали в истерику, и прошло несколько минут, пока они успокоились и судья смог говорить. Один из судей повернулся к обвинителям и спросил девушку, которая указывала на мать пальцем: