А я говорю, что все это могло произойти и в обратном порядке: какая–нибудь зверообразная человеческая чета, в период изменяемости специфических свойств своих, народила детей, утративших что–либо из человеческих свойств. Ненормально развитый мозг, заключенный в неправильно развившемся черепе, не позволил развиться умственным способностям. Этот недостаток должен был быть переданным потомству: и так как он имел большое значение в борьбе за существование, то получилась новая низшая раса, которая, не будучи в состоянии конкурировать с людьми, бежала в леса, где вынуждена была питаться грубой пищей и спасаться на деревьях, благодаря чему у людей развились звериные челюсти, а руки и ноги превратились в цепкие лапы. Получилась обезьяна…

Говорят, человечество прогрессирует. А по–моему, всю жизнь человечества на всем протяжении прожитых им тысячелетий нужно представлять движущейся по двум ломаным линиям, которые выходят из одной точки, но затем расходятся, — одна, извиваясь и уходя в пространство, постепенно повышается, — другая, тоже образуя то большие, то меньшие колена, постепенно понижается.

Адам — исходная точка. Происшедшее от него и размножившееся человечество в лице одних стремилось к лучшему, к совершенству, двигалось по восходящей линии, в лице других — не искало ничего, кроме широкого и полного удовлетворения своих инстинктов, а потому, за невозможностью остановиться на точке замерзания, опускалось ниже и ниже, образуя нисходящую линию.

Больше всего приложили стараний, если можно так выразиться, к улучшению и усовершенствованию породы человека — греки. Они заботились о его всестороннем развитии. Каковых результатов достигли они, об этом мы можем судить по остаткам пластического искусства античного мира. Статуи Аполлона, Венеры, Геркулеса и других и теперь чаруют нас идеальной красотой человека, именно человека, а не одних только форм его тела. Грек в статую хотел отлить живого человека, и статуи отразили не только красоту тела, но и ум, силу, храбрость, мощь, смелость, благородство и так далее, что уже есть принадлежность духа.

Жизнь человечества изобразила, таким образом, геометрический угол. Основание его — человек, крайняя точка по линии восходящей стороны угла — Аполлон, таковая же по нисходящей — прапрадед нынешнего гиббона или шимпанзе.

Но Аполлон в действительности существовал лишь как прекрасная мечта художника–ваятеля, а гиббон — как факт…

И тьма объяла человека…

Человечеству грозила гибель и на этот раз уже окончательная.

Владыка замолчал, несколько утомленный продолжительной беседой. Отец Герасим, подавленный каким–то тяжелым чувством, сидел с глубоко поникшей головой. Время пробегало в ночной тишине. Где–то вдали на одной из городских колоколен часы пробили полночь. За окном квартиры сгущалась темнота. Вот она, густая и мрачная, как будто зашевелилась и побежала мимо окна. Послышался свист ветра. Тяжелая волна всколыхнувшегося воздуха ударилась в оконную раму, охнула, вздрогнула и раскатилась по стеклу дребезжащими звуками. Надвигалась, очевидно, гроза.

Отцу Герасиму вспомнились его бессонные ночи, мучительные призраки, но теперь они показались ему бледными и тусклыми в сравнении с той действительностью, которую обрисовал епископ. Он понял, что действительно прозрел лишь сотую долю «язвы». Но если епископ прозрел ее всю, то почему же он так спокоен и бесстрастен? Почему в глазах его не отражается ничего, кроме глубокой, что–то прозревающей думы?..

И как бы в ответ на завертевшийся в мыслях отца Герасима вопрос полилась вновь речь владыки.

— Мир, растлеваясь, погибал, — заговорил владыка, — человек, разъедаемый «язвой», вырождался. И вот, когда начала оскудевать в мире жизнь, когда человечество в лице своих лучших представителей поняло, что ему грозит погибель, от которой никто не во власти избавить его, и поняв это, стало в одних местах учить — прожигать свою жизнь, чтобы, получше использовав оставшиеся в его распоряжении мимолетные наслаждения, заткнуть свои уши и закрыть глаза на все мучения и страдания людей, а в других для этой же цели велась проповедь самоубийства, — в это время стали раздаваться кое–где отдельные голоса, говорившие о каком–то избавлении, имеющем наступить, и даже в скором времени. Особенно ясно раздавались эти голоса у евреев. Пророк Захария возвещал, что откроется дому Давидову и жителям Иерусалима источник для смытия греха и нечистоты (Зах. 13, 1). Пророк Исайя так был уверен в этом, что о будущем говорил, как уже о совершившемся, и проповедовал о Некоем, который взял на себя все наши немощи и понес наши болезни. Царь Давид о Нем же возвещал, что Он не увидит тления (Пс. 15, 10), а говоря об имеющих наступить временах, тот же Исайя пророчествовал, что тогда ни один из жителей не скажет: «Я болен», потому что народу, живущему там, отпустятся согрешения (Ис. 33, 24). Говорили, одним словом, о том, что должно совершиться что–то такое, что поразит «язву» в голову и уничтожит главное орудие ее: тление.

И действительно совершилось…

Чаяния языков исполнились…

Как–то странно загорелись глаза епископа. Он встал и выпрямился во весь рост. Взгляд его скользнул поверх головы отца Герасима и устремился куда–то в беспредельную заочную даль. Казалось, там, в глуби седых веков, хотел он рассмотреть то, что совершилось, и поведать о том сидевшему перед ним священнику.

И вдруг почувствовал отец Герасим, что сейчас здесь с ним тоже что–то совершится.

И сама, казалось, природа поняла, что здесь в этом убогом домике сейчас решится тайна человеческой души, разрублен будет наконец тот мертвый узел, в который затянулась жизнь несчастного священника.