Лёша натягивает ночную рубашку и босиком на цыпочках бежит к чижикам. У Мишука во сне упрямо сдвинуты брови, а крошечная рука сложена в кулачок: сразу видно — драчун! Лёша осторожно поправляет одеяло на сестрёнке. Брови у неё — чёрная тоненькая ниточка. Олечка, даже сонная, так высоко поднимает их, как будто всегда удивляется чему-то.

Во всём не похожи чижики: у Мишки кожица светлая, а у Олечки — смуглая. Мишкин рыжий хохолок превратился в золотистые волосики, а у Олечки они так и остались тёмными. Но у обоих малышей волосы как будто нарочно завиты в густые крупные колечки.

— Спокойной ночи, чижики! — шепчет Лёша и натягивает на себя одеяло.

Он почти засыпает, как вдруг Мишка начинает ворочаться, плакать:

— Ма!.. Ма!..

— Вот какой, ведь Олечку разбудит… — ворчит Лёша и собирается позвать маму, но она сама уже торопливо входит в комнату.

— Ты что ж это брату и сестре спать мешаешь? — шепчет мама.

Она перепелёнывает Мишука и тихонько напевает:

— Люли-люли… прилетели гу-ули-и…

Даже с закрытыми глазами Лёша знает, что мама улыбается.

— Ста-али гу-ли ворко-ова-ать…

Лёша слушает и тоже улыбается: сейчас мама скажет: „Сели гули на кровать…“

Лёша очень любит эту простую, ласковую мамину песенку. И, хотя он уже большой, ему так и кажется, что вот-вот опустится на одеяло стайка голубей. Наверно, и чижикам тоже будет так казаться, будто мамины гули по-настоящему прилетят к ним.

— Ста-али гули ворко-овать…

Лёша закрывает глаза.

Звонок!..

Лёша бежит в коридор.

Это Рита и Павлик.

— Можно? — тихонько спрашивает Рита.

Лёша кивает:

— Мама позволила!

Ребята торопливо стаскивают калоши с валенок, снимают шубы.

Рите особенно не терпится поглядеть на чижиков.

Лёше немножко досадно, что малыши как раз сейчас вздумали плакать.

— Ба-а… Ба-а!..

— Ля-а… Ля-а-а!.. — доносится из комнаты.

И Павлик спрашивает:

— Это они так ревут?

— Не ревут, а плачут, — сейчас же поправляет Рита. — Думаешь, ты не плакал, когда был маленький? Ведь правда, Лёша? Пойдём скорее к ним! — торопит Рита.

Но Лёша заставляет ребят мыть руки и придирчиво разглядывает Ритины докрасна натёртые ладошки.

— Теперь можно! — наконец важно объявляет Лёша и ведёт приятелей к малышам.

— Здравствуйте, тётя Лена! — вежливо говорит Рита и тихонько подталкивает Павлика.

— Здравствуйте, тётя Лена, — тоже очень вежливо говорит Павлик, — мы…

— Ба-а!.. — как будто нарочно снова кричит Мишка.

Павлик испуганно глядит на малыша:

— Ой! Как он громко-то! А сам маленький…

— Что ж вы, чижики, так плохо гостей встречаете? — смеётся мама. — Вон Павлик даже испугался!

— Это он с непривычки, — оправдывает друга Лёша, а Рита незаметно толкает Павлика.

— Вот ещё какой, — сердито шепчет она. — Пойдём поглядим поближе, — предлагает Рита, но Павлик мотает головой и пятится, а Рита наклоняется над Мишуком.

— Агу… Агу… Не надо плакать! — ласково уговаривает она. Рита смотрит, как Лёшина мама заворачивает Олечку, а потом помогает ей складывать пелёнки и рубашечки и всё время что-то рассказывает, рассказывает…

Чижики засыпают…

Мама уходит в кухню гладить, а Рита подсаживается к Лёше с Павликом, и они играют втроём.

Ну и день! Ни на минуту нельзя выбежать во двор: с тёмного неба всё время льётся скучный дождь. Совсем непохоже, что скоро на дачу.

Нехороший сегодня день: стал Лёша коробочку из картона клеить, а она получилась кривая. Вот и из пластилина ничего не выходит.

Лёша сидит за столом и смотрит в окно на серое небо: сколько же ещё там воды, в этих тучах?

За занавеской, в столовой, стрекочет быстро-быстро мамина швейная машина. А за Лёшиной спиной на все лады гремят погремушки. Даже не оборачиваясь, Лёша знает, какие погремушки Мишука, а какие — Олечкины. Да это и нетрудно угадать: сестрёнка погремит-погремит и устанет. И долго молчат её попугаи и колечки. Зато Мишук колотит без передышки, громко угукает, приговаривает что-то на своём непонятном языке и иногда весело-превесело визжит. А если уронит игрушку — кричит на всю комнату.