«За что мне все эти несчастья? — думал Петька, глядя на птицу, парящую высоко-высоко, под самыми облаками. — Не выживу я здесь, погибну. — И слёзы сами потекли из глаз, сползая за уши и щекоча шею. — Всё скажу дядьке и тётке. Не могу больше. Лучше в пионерский лагерь поеду, с Митькой Волковым в хоккей буду играть, но здесь не останусь. И Борька бросил меня в трудную минуту… Правда, трусом я его зря назвал, но всё равно он должен был отнестись ко мне с большей чуткостью…» — И Петька всхлипнул.

Пёс завилял хвостом, и на Петьку легла тень. Он скосил глаза и увидел Борьку, сидящего с мрачным лицом на корточках возле его головы. Петька всхлипнул ещё раз и отвернулся.

— Ты живой, Петька? — услышал он. — Встать-то можешь?

— Уйди, — прохрипел Петька и сам удивился своему голосу.

— Не сердись, зря я тебя… Как ты на Витьку-то кинулся, когда его увидел. Палкой махаешь, «Стой, собака, убью!» кричишь. Вы с псом его прямо как зайца травили. И бегаешь ты ничего, когда разъяришься. Не упал бы ты, может, и догнал бы Витьку. Ревёшь-то чего? Убился сильно, что ли?

«Ух ты, — насторожился Петька, — он думает, что я нарочно за Витькой погнался и кричал «Стой!» и «Убью!». И ведь испугался Витька, ужасно испугался, я видел…»

Внутри разливалась огромная, горячая радость: он, Петька Тёткин, жиртрест и трус, гнал грозного и беспощадного, внушающего ужас Витьку, гнал, как зайца, как малыша какого-нибудь, не отставал от него и, может быть, даже догнал бы, если бы не упал. И даже не упал бы, если бы Витька хитро и подло, как ему и положено, не метнулся в сторону. И Петька гордо вытянулся в пыли. Слёзы высохли.

— Вставай, Петька, — сказал Борька и потянул его за руку. — Палку-то брось, не вернётся Витька, здорово ты его напугал.

— А как же ты видел всё, Борька? — спросил Петька и сел. — Ты ведь с забора слез.

— Я на другой забор перебежал. Знал, что ты по улице пойдёшь, хотел чего пообиднее крикнуть. Давай вставай, домой иди, до тётки умыться надо. Вон ты грязный какой. А то на речку сходи искупайся.

— Нет, — сказал Петька, с трудом вставая на дрожащие, слабые от дикого бега ноги. — Я домой пойду, раны буду лечить. Ободрался я. Пошли, Серый.

Тяжело и неуклюже ступая, Петька вернулся во двор. Борька проводил его до дому, помог отцепить пса, не обращая внимания на несущийся с его двора зычный бабкин крик:

— Борька, черт анафемский! Выдь сейчас же! Мне же уходить надо!

— Откуда «выдь»? — вяло поинтересовался Петька.

— Из уборной, — ответил Борька.

— Как так?

— Я снаружи щепкой крючок накинул, будто я там. Пусть поорёт, не лопнет. Ободрался-то где? Помыть надо, а так ничего, заживёт. Побегу я, как бы дверь рвать не стала.

Борька перелез через забор, и вскоре с его двора донеслось: «Чего кричишь, уж совсем ничего нельзя!..» И бабкин голос, уже потише: «Сюды давай, чертёнок. Бери Нюську, я пошла. К хулигану не смей, ни один, ни с Нюськой…»

Петька вошёл в дом и подошёл к зеркалу. Да, Борька был прав. Лицо, шея, уши — всё было в тёмных разводах от пыли, севшей на мокрую кожу. Особенно грязно было вокруг глаз. От их уголков к ушам тянулись светлые дорожки от слёз, как дужки очков с тёмными стёклами. Рубашка стала серой от пыли, на штаны страшно было смотреть, в волосах застряли соломины. Но общий тёмный цвет лица делал Петьку худее, старше, мужественнее. Он замазал на лице следы от слёз и понравился себе ещё больше. Отставил ногу в сторону, руку упёр в бок и чуть повернул голову. Совсем хорошо. Именно такой вид должен быть у победителя, уставшего от нечеловеческого напряжения в бою. Сфотографироваться бы так, да аппарата нету. А жаль, такая фотография пригодилась бы в Москве. Петька чуть поднял подбородок, ещё немного сузил губы и скосил глаза в зеркало. В зеркале за его спиной была Нинка, и глаза у неё были любопытные и хитрые. Петька незаметно покраснел под грязью и повернулся к ней.

— Чего надо? — спросил он неприветливо.

— Ой, Петя, какой ты грязный, — всплеснула руками Нинка, и Петьке опять почудились тёткины интонации в её голосе. — Тебя что, Витька побил, да? А его кто-нибудь прогнал? Он мимо моего дома пробежал, оглянулся и кулаком погрозил. Я подождала и пошла смотреть.

Гордая радость опять ожила в Петьке.

— Это я его прогнал, — небрежно сказал он, поворачиваясь к зеркалу. — Это он от меня бежал.

Нинккны глаза распахнулись во всю ширь. Недоверие, чуть ли не обида, появились в них. Но тут же лицо её изобразило необычайный восторг, даже почтение. Она сложила руки и сказала сладким голосом:

— Ах, Петя, какой ты храбрый.

— Не веришь? — снисходительно и спокойно сказал Петька, ощущая за собой силу правды. — Борьку спроси, он видел.

Нинкино лицо мгновенно изменилось: жадный интерес и сомнение ясно читались на нём теперь.

— Врё-о-о-шь небось, — протянула она. — И Борька соврёт. Оба вы врунишки несчастные…

— Не хочешь, не верь, — спокойно отозвался Петька, поворачивая руку так, чтобы видеть ободранный локоть, и понимая, что Нинка сейчас поверит ему, поверит, потому что он не кричит, не кипятится, а ведёт себя уверенно и спокойно, как настоящий мужчина. — Ты иди, — добавил он, зная, что теперь Нинка ни за что не уйдёт. — Мне надо раны промыть и перевязать, чтобы гангрены не было.