Кривцов вдруг подумал, что пацан вполне мог бы вписаться в ряды первых комсомольцев, отправлявшихся строить Комсомольск-на-Амуре, или их не менее идейных и активных внуков, мчавшихся через всю страну к месту проложения очередного участка Байкало-Амурской магистрали. И те и другие, как и этот пацан, наверное, глотки бы перегрызли тем, кто помешал бы им написать летопись или посмел своим поступком опозорить гордое имя «комсомолец». Откуда-то из глубины памяти – не собственной, а генетической – всплыла стихотворная строчка: «Если тебе комсомолец имя…»

– А что, такие вправду есть? Ни разу не видел…

Конечно, про метрофанатов Кривцов и читал (Интернет-то на что?), и слышал, но сейчас внутренним чутьем понял, что именно совместная просветительская работа может примирить двух яростных оппонентов. И оказался прав.

Грант Нерсессович и Дмитрий (так церемонно представился Кривцову мальчишка) бросились наперебой рассказывать Максу о случаях из разряда тех, от которых мурашки, как безумные, бегают. У юного метрофаната подобных историй, само собой, оказалось больше…

– Стою раз на «Арбатской»-синей, жду вагон с номером восемьсот сорок восемь, чтоб сфотографировать. У меня инфа, что он где-то в середине поезда. В каждом составе, пока поезд тормозит, четыре вагона обежать успеваю. Моего все нет. Десятка три составов уже прошло. Линия недлинная, значит, тот, где мой вагон, мимо уже точно прогромыхал. «Что-то тут не то, думаю», – и решил сместиться сначала в один конец платформы, а если через час не повезет, то в другой.

– Постой! – Максим свел глаза к переносице, изображая полного дебила. – А с чего ты вдруг решил тот вагон сфотографировать?

– Как это с чего? – непонимающе вытаращился на него Дмитрий. – Чтоб был. У нас в картотеке почти все вагоны есть, чуть больше полусотни только не снято.

– Я где-то читал, что по линиям московского метро ездит чуть больше четырех тысяч вагонов. Если я, конечно, ничего не путаю. И ты хочешь сказать, что все они у вас, кроме полусотни, сфотографированы и запротоколированы?

– Ну да, – никак не врубался в его вопросы Дмитрий. – А что такого? Мы все, что будет интересно потомкам, фиксируем. А ты, оказывается, не такой уж метроюзер, раз помнишь число вагонов.

Кривцову показалось, что в голосе «профи» прозвучало некое подобие уважения. Парень наморщил лоб, вспоминая, на чем остановился, и продолжил:

– Так вот, тащусь как раз под мостиком, смотрю номера вагонов. Двери закрываются, поезд трогается, вдруг какая-то телка как завизжит! Я глаза наверх, откуда визг, потом вниз, куда она вылупилась. Поезд ход набирает, а на крыше у него придурок какой-то лежит. Ну, понятное дело, потом его с этой крыши шпателями соскребали. Размазало, как масло по бутерброду.

Макс на мгновение прищурил глаза, будто что-то вспоминая или представляя:

– А почему размазало-то? Свод же у тоннелей высокий.

– Кто тебе сказал? – высокомерно скривился пацан. – Он высокий только на выходе, а дальше от него до крыши сантиметров двадцать, не больше… Я момент, когда состав с тем крези в тоннель входил, конечно, заснял, – хвастливо добавил Дмитрий. – У нас в картотеке специальный раздел есть, посвященный метродебилам.

Дальше настала очередь Гранта Нерсессовича. Он тоже много интересного знал про метроэкстремалов. Дмитрий от термина Симоняна был не в восторге, даже поморщился, но возражать не стал. «Уже хорошо», – с удовлетворением отметил про себя Кривцов.

По словам Симоняна, во многих тоннелях, которые пробивали перед войной и в войну, есть специальные выступы, заканчивающиеся на уровне вагонных окон. Сделаны они были на случай пожара или какого другого ЧП: чтобы люди могли выбраться. Выступы неширокие: сантиметров тридцать, но, стоя на них, вполне можно уберечься от проносящегося мимо состава или добраться, ставя одну ногу перед другой, до ближайшей станции.

Пару лет назад у метроэкстремалов было такое развлечение: незаметно спрыгнув на рельсовое полотно, пробежать несколько десятков метров по тоннелю, забраться на такой порожек, сесть там на корточки, скрючившись в три погибели и подтянув колени к подбородку, и строить страшные рожи сидящим в проносящемся мимо поезде пассажирам. Некоторые даже маски, купленные в магазине ужасов, на физиономию натягивали.

– Точно, было, – солидно поддакнул Дмитрий. – Это из-за них потом на входах в тоннели специальные датчики поставили, чтоб фиксировать проникновение. Включают перед приходом первой электрички, а когда уходит последняя – выключают.

– Одно время еще была мода в русскую рулетку играть, – вздохнув, продолжил просвещать Макса Симонян.

– Это вы про зеркала? – уточнил Дмитрий.

– Ну да, – кивнул Нерсессыч. – Почему дежурные по станции все время предупреждают, чтоб не заходили за белую линию? Потому что зеркалами на первом и последнем вагоне запросто сшибить может. Так эти метродебилы… – Слово выскочило у Симоняна случайно; произнеся его, старик даже будто поперхнулся, а Дмитрий самодовольно улыбнулся. – Так вот, они, – кашлянув, продолжил Симонян, – игру такую придумали: появляются огни поезда в тоннеле, и кто-то из веселой компании на самый край платформы шагает и ждет. По их кретинским правилам отскочить назад можно лишь за полсекунды до того, как зеркало на месте башки окажется. Отпрянул чуть раньше – все, проиграл. А некоторые, чтоб адреналину добавить, еще и глаза зажмуривать додумались. Многим тогда пустые-то головы посносило.