— Я только что окончил гимназию и получил аттестат зрелости...

Эндре перевел взгляд со старухи на сына, на лицо которого сейчас падали солнечные лучи. Если бы не солнце, он, наверное, не заметил бы на его левом виске косого шрама. Обратил он внимание и на то, как дрожали руки Демеши, когда он предлагал Эндре закурить. Тот отказался, а поймав на себе ненавидящий взгляд старухи, смутился окончательно, не зная, как же ему теперь попросить прощения. Он все-таки решил не делать этого до тех пор, пока старуха не выйдет из комнаты.

Заметив смущение парня, Демеши сам поспешил ему на помощь:

— Мама, оставь нас, пожалуйста, одних.

Старуха поднялась с обиженным видом. Уловив ее недовольство, сын сказал:

— Мама, не сердись, но есть вещи, которые...

— Хорошо, хорошо, не буду вам мешать. Я, видно, только на то и гожусь, чтобы работать с рассвета до темной ноченьки, не разгибая спины. — С этими словами она вышла из кабинета, громко хлопнув дверью.

Демеши покачал головой и, пододвинув к себе пепельницу, дрожащей рукой погасил сигарету.

— Ну? — произнес он и посмотрел на Эндре. — По какому такому поводу ты решил поговорить со мной?

— Хочу попросить у вас прощения. Я очень сожалею о случившемся.

Демеши взял себя правой рукой за подбородок и задумался. В его взгляде появилось что-то печальное, он как-то сразу помрачнел и тихо начал:

— Что я могу тебе сказать? Некрасиво, конечно, получилось. Ударить человека, который ни в чем не виноват, — поступок отнюдь не похвальный. — Он достал новую сигарету, повернул голову и посмотрел в окно. — К сожалению, некоторые не прислушиваются к голосу разума, а сразу пускают в ход кулаки. Это совсем плохо. Драться, сынок, следует лишь в крайнем случае, когда все остальные способы не дают никакого результата. — Шрам на виске у Демеши стал багровым. — Ты каким видом спорта занимаешься?

Эндре сказал, что ходит в секцию бокса. Не без гордости похвастался силой удара, за который его не раз хвалил тренер. Правда, тут же уточнил, что драться вообще-то не любит, а насилие просто ненавидит. Он и в секцию бокса записался только потому, что в округе развелось много хулиганов, а ему нужно защищать сестру. Больше того, Эндре припомнил, что он чувствовал, когда однажды ждал сестру, а она почему-то все не шла.

Вскоре он заметил, как потеплел взгляд Демеши, а когда юноша рассказал, что очень боится за сестру, тот даже заулыбался. Незаметно они разговорились, и у Эндре появилось такое чувство, будто они давно знают друг друга. Возможно, именно это и придало ему смелости, и он спросил:

— Что же все-таки произошло тогда, на пасху, между моим отцом и вами?

Демеши сразу посерьезнел:

— Знаешь, было время, когда я и твой отец очень дружили. Если меня не подводит память, то до тысяча девятьсот сорок девятого года в нашей дружбе не было ни единой трещинки. Твой дядюшка Кальман служил в то время в армии, а я работал в полиции. Мы с ним часто встречались, но не у вас в доме, поэтому ты меня и не помнишь. А в сорок девятом году и меня, и дядюшку Кальмана арестовали по делу Ласло Райка. Вот начиная с того времени твой отец и охладел ко мне, если так можно выразиться...

— Но почему?

— А об этом ты лучше у него самого спроси.

— Отец не станет разговаривать со мной на эту тему, потому что считает меня ребенком. Я за то и не люблю взрослых, что они всегда что-то скрывают...

— На меня это обвинение не должно распространяться, сынок. Как я могу говорить с тобой о твоем отце, если у меня сложилось о нем негативное мнение? Тебе ведь не передо мной придется отчитываться, а перед ним. То, что я хотел ему сказать, я в свое время уже высказал, и было бы нечестно, если бы сейчас я начал чернить его...

В этот момент хлопнула дверь и в кабинет ворвалась мать Демеши. Она была так возмущена, что говорила, часто запинаясь:

— А вот я не постесняюсь сказать про этого негодяя... что он негодяй! И ты еще защищаешь его?!

Демеши встал и решительно прервал старуху:

— Мама, пожалуйста, не вмешивайся, поскольку тебя это не касается.

Старуха при этих словах сгорбилась еще сильнее, ее седые волосы растрепались, и она с большим жаром стала нападать на сына:

— Как это так, меня не касается?! А кого же тогда касается? Когда я за этим негодяем убирала, меня это касалось? Когда я отрывала последний кусок хлеба, чтобы накормить его, тогда меня это касалось? Разве не я носила ему передачи в тюрьму? Разве не я заботилась о нем больше, чем его родная мать? А теперь ты мне говоришь, чтобы я не вмешивалась не в свое дело?!

— Мама, прощу тебя, перестань...

— Не перестану я, не перестану... И ты мной не командуй! Все знают, что Геза Варьяш дрянной человек... Так пусть об этом узнает и его сын!..

— Но какое отношение к этому имеет сын?! Неужели ты не понимаешь? Ну что хорошего в том, если с твоей помощью сын возненавидит родного отца?

Эндре так и подмывало сказать, что он давно не любит отца, однако признаться в этом чужим людям было свыше его сил. Он упрямо молчал, чувствуя в груди боль, которая появилась, как только заговорили об отце. Ему было стыдно и даже страшно, но какая-то неведомая сила толкала его узнать правду об отце.