На рассвете все было кончено... Перед комендатурой стоял танк и три грузовика. Бойцы Рузаева, окруженные толпой пехотинцев, рассказывали, как было дело. В сторонке жались в кучу пленные. В комендатуре двое танкистов и пехотный лейтенант разговаривали с Рузаевым. У капитана от потери крови кружилась голова, но он держался изо всех сил и вел разговор, будто ничего не случилось.

— Кто дал вам знать о немцах? — спросил Рузаев у танкиста.

— Командование знало, что их группа выскочила из котла. А мы оказавшись под рукой, как раз только из ремонта вышли, вот нас и послали опробовать машину. Пехота дала своих ребят... Без нас бы вы хлебнули лиха...

— Да нет, ничего, держались бы, — ответил Рузаев, — не впервой...

— Серьезная рана?

— Нет, мелочь. Осколком поцарапало...

...Сон вернул Рузаеву силы, и утром, после перевязки, убедившись, что рана нормально затягивается, он приступил к своей обычной работе.

В этот же день к вечеру в комнате капитана связист Дыхни весело кричал в телефонную трубку:

— Полный порядок! Закрепляй!.. Товарищ комендант, — доложил он Рузаеву, — связь обеспечена!

— Спасибо, — ответил Рузаев и, вспомнив ночь, еще раз сказал: — Большое спасибо!

Вошел дежурный и доложил, что коменданта желает видеть один раненый, которого везут в тыл. Рузаев, выйдя на улицу, увидел сидящего в санитарной машине сталинградца из своего батальона, сержанта Приходько. Сержант с трудом выбрался из машины, и они обнялись. Приходько заметил, что левая рука Рузаева не вдета в рукав.

— Что это, товарищ капитан, — спросил он, — никак авария?

— Так, пустяк, — уклончиво ответил Рузаев и, показав на перевязанную руку Приходько, сказал: — А тебя тоже малость подранили.

— Месяца на три батальон оставил, — вздохнув, сказал сержант.

Рузаев расспрашивал Приходько о батальоне и не мог скрыть волнения, слушая смешливый рассказ его о боевых делах бойцов батальона.

— Немец нас, рузаевцев, ох не любит, — говорил Приходько, — от самого Сталинграда запомнил он нас. Ну, а сейчас не Сталинград, а почище будет...

Они стояли рядом, капитан и сержант, одинаково меченные белым бинтом, будто и теперь оба они ранены были в одном и том же бою, как уже было один раз под Киевом.

Санитарная машина уехала, и Рузаев вернулся в свою комнату. Раздался писк телефона. Рузаев снял трубку.

— Комендант города слушает!

— Рузаев?

— Я, Рузаев.

— Говорит генерал Строевский!

— Слушаю вас, товарищ генерал!.. — Машинально Рузаев встал и продолжал разговор стоя.

— Что у вас там ночью произошло? — спросил генерал.

— Да ничего особенного, товарищ генерал. Как вы предупреждали, так и вышло... В общем, немцы малость хотели побаловать...

— Малость, говорите? А рана как?

— Заживет, товарищ генерал!

— Спасибо за службу, капитан! И поздравляю вас с Красной Звездой.

Рузаев молчал, не зная, что сказать.

— Алло! — услышал он. — Алло! Рузаев! Куда вы пропали?

— Благодарю, товарищ генерал. Я не пропал, я здесь, — сказал Рузаев, и генерал рассмеялся:

— Ну, вот и хорошо, и впредь не пропадайте и оставайтесь на своем месте. В День Красной Армии привезу вам орден, приготовьте ужин получше!..

— Есть, товарищ генерал!..

Рузаев положил трубку и подошел к окну. По улице двигалась колонна танков, направлявшаяся на запад, туда, где воевал его батальон.

Шли дни, с утра до поздней ночи заполненные работой, как будто бы маленькими делами и заботами. Та ночная схватка давно стала воспоминанием, одним из обычных воспоминаний войны. Однажды кто-то спросил у Рузаева, почему угол комендатуры обвален и забит досками. Рузаев посмотрел на это место, может быть, несколько дольше посмотрел, чем посмотрел бы другой, и сказал:

— Как это почему? Очень просто — война!..

Сержант Городков извлек из ящика серый пушистый комок и воскликнул с изумлением:

— Братцы! Ведь это зверюшка какая-то... Ей-ей!

— Никак котенок? Котенок и есть... Чучело кошачье. Вот чудеса!

— Мать честная, да не кот это, а целый медведь... Топтыгин... Ушастый какой. Ах ты, дурашка!

Разведчики сгрудились вокруг странного подарка, шутили, спорили и радовались. Пушистый комок переходил из рук в руки.