Пока сигнальщик сворачивал брезентовый навес, я успел соскочить по трапу в крохотный отсек, оттуда через люк опустился по второму трапу внутрь прочного корпуса лодки и, наконец, очутился на главной палубе «Дельфина». Следом за мной появился Свенсон и сигнальщик. Хансен спустился последним — ему пришлось задраивать за собой тяжелые водонепроницаемые люки.

Свенсон взял микрофон с витым металлическим шнуром и спокойно произнес:

— Говорит капитан. Идем под лед. Погружение. — Потом повесил микрофон и сказал: — Триста футов.

Главный техник по электронному оборудованию проверил панель с сигнальными лампочками, показывающими, что все люки, наружные отверстия и клапаны задраены наглухо. Дисковые лампы были отключены, щелевые ярко горели. Неторопливо проверив их еще раз, он поглядел на Свенсона и сказал:

— Прямое освещение отключено, сэр.

Свенсон кивнул. В балластных цистернах резко засвистел воздух. Мы пошли под воду.

Через десять минут ко мне подошел Свенсон. За последние два дня я успел узнать капитана довольно хорошо, он мне очень понравился, я проникся к нему большим уважением. Команда полностью и безоговорочно доверяла ему. Я тоже. Человек он был мягкий и добрый, подводную лодку знал как свои пять пальцев. Он обращал внимание на каждую мелочь, отличался острым умом и хладнокровием, которое не изменяло ему ни при каких обстоятельствах. Хансен, его старший помощник, от которого редко когда можно было услышать похвалу в адрес ближнего, со всей решительностью заявлял, что Свенсон — лучший офицер-подводник на американском флоте.

— Мы сейчас уйдем под лед, доктор Карпентер, — объяснил Свенсон. — Как самочувствие?

— Я чувствовал бы себя куда лучше, если б видел, где мы идем.

— Можно и поглядеть, — сказал он. — На «Дельфине» такие глаза, каких нет во всем мире. Они смотрят вперед, вокруг, вниз, вверх. Нижние глаза — это эхолот, он видит глубину под килем, а поскольку в этом месте она составляет порядка пяти тысяч футов и столкнуться с каким-либо подводным препятствием нам не грозит, он работает чисто для проформы. Однако ни один штурман и не подумает его выключить. А еще у нас есть двуглазый гидролокатор — он смотрит вокруг и вперед: один глаз видит все, что происходит вокруг корпуса, а другой прощупывает глубины в радиусе пятнадцати градусов впереди по курсу. Так что мы все видим и слышим.

Свенсон повел меня вдоль правого борта назад, в самый конец центрального поста, там доктор Бенсон и еще один моряк склонились над застекленным на уровне глаз прибором. Это был движущийся рулон бумаги в семь дюймов шириной и пишущий штифт, который выводил на ней узкую прямую черную линию. Бенсон, ни на кого не обращая внимания, возился с измерительной шкалой.

— Надводный эхолот, — сказал Свенсон. — Больше известный как эхоледомер. На самом деле доктор Бенсон тут не командует, у нас на борту есть два отличных гидроакустика. Но поскольку иного способа запретить ему заниматься эхоледомером, кроме как с помощью военного трибунала, у нас нет, мы попросту закрываем глаза на то, что он здесь торчит.

Бенсон усмехнулся, но не оторвал взгляда от линии, которую выводил пишущий штифт.

— Действует по тому же принципу, что и эхолот, только ловит эхо, отраженное ото льда. Вот эта тонкая черная линия означает, что над нами открытая вода. Но как только мы уйдем под лед, самописец будет двигаться вверх-вниз, показывая не только наличие льда, но и его толщину.

— Хитрая штука, — сказал я.

— Не то слово… В режиме плавания под водой для нас это вопрос жизни или смерти. И, конечно, для тех, кто остался на дрейфующей станции «Зебра». Даже имея ее координаты, мы не сможем добраться до нее, пока не пробьемся через лед, а эхоледомер — единственный прибор, который покажет, в каком месте толщина льда наименьшая.

— В это время года стоит сплошной лед? Ни одного разводья?

— По-нашему — полыньи. Ни единого просвета. Впрочем, паковый лед не стоит на месте даже зимой, и поверхностное давление меняется очень редко, поэтому маловероятно, что льды разомкнутся и где-нибудь появится открытая вода. При температуре воздуха зимой легко себе представить, как долго эта вода будет оставаться открытой. Через пять минут образуется тонкая ледяная корка, через час толщина льда составит один дюйм, а через два дня — уже целый фут. Если нам удастся найти полынью, замерзшую, скажем, только дня три назад, мы еще сможем пробить лед.

— Боевой рубкой?

— Вот именно. С помощью ее защитного ограждения. У всех атомных подлодок имеется надежное ограждение, для одной-единственной цели — пробиться через арктический лед. Однако нам все равно придется выдержать удар, пусть и не сильный, но обшивка корпуса выдержит.

После короткого раздумья я спросил:

— А что будет с корпусом, если скорость всплытия окажется слишком большой и в довершение всего вдруг выяснится, что мы неправильно рассчитали: над нами не тонкий лед, а сплошное ледовое поле десятифутовой толщины?

— Вы правильно выразились — вдруг. Но об этом и думать забудьте — никаких «вдруг»: нам еще не хватает тут кошмаров.

— Жаль, что пришлось оторвать вас от сладких сновидений, док, — весело сказал Хансен. — Но ничего не поделаешь.

— Что-нибудь случилось? — спросил я недовольно.

— Восемьдесят пять градусов тридцать пять минут северной широты, двадцать один градус двадцать минут восточной долготы — последние вероятные координаты дрейфующей станции «Зебра». По крайней мере, таково ее нынешнее местонахождение с поправкой на дрейф.