Собака бежит и кричит:

— Дорогу, дорогу Святому Пастырю и его верной пастве…

Михл рассказывал об этом и плакал, слезы текли по щекам и бороде. Лузи тоже потерял спокойствие. Он стремительно поднялся со своего места, несколько раз прошагал до восточной стены. Михл продолжал стоять у пюпитра. Потом Лузи вернулся на свое место, где он как исповедник должен был стоять. Он не ожидал такой исповеди, удивление и растерянность застыли у него на лице, он пожимал плечами и невнятно бормотал:

— Так, так, вот, значит, бывают какие сны…

А Михл продолжал… Увидев себя собакой, бегущей впереди стада, он испугался. И в этот момент книга, которую он, задремав, держал в руках, упала на землю. Он проснулся и понял, где находится. Тут открылась дверь склепа, и на пороге появился шамес, который обычно рано утром приходит на кладбище и остается здесь до вечера. Когда он утром заставал на могиле цадика кого-нибудь из членов общины, он с руганью выгонял его. И Михл, не успев опомниться от приснившегося ему сна, побрел прочь, испытывая стыд и боль.

Выйдя из каменного склепа и увидев, что день давно настал, Михл обошел склеп и повернулся лицом к глухой стене синагоги с таким чувством, как если бы он собирался навсегда остаться здесь. Люди проходили мимо, он их не замечал. Не замечал он и протекавшего времени. И только когда дома у него собрались ученики и жена, знавшая, где он находится, пришла его звать, он очнулся.

По сей день, продолжал Михл дальше, он не может освободиться от видений той ночи. Он часто лежит до утра, не смыкая глаз. А порой ему по ночам снятся такие безобразия, что потом трудно день пережить. Чудится, что на стенах и в воздухе, на потолке появляется всяческая нечисть и черти — то тихие, крадущиеся, то шумные, то трезвые, то пьяные и разгульные, будто на свадьбу собравшиеся, с песнями, с музыкой, с плясками… И он чувствует, что его что-то связывает с этой ужасной компанией, они по праву посещают его дом и требуют, чтобы он пошел вместе с ними и принял участие в их веселье.

Он плюет им вслед, но это не помогает, он произносит заклинания, а они делают свое — приходят и уходят. И одного только требуют от него — чтобы он богохульничал, если не действием, то словом, если не словом, то хотя бы наблюдал, как богохульствуют они. Но бывает и так, что они являются со священными свитками Торы, развертывают их и при нем творят такие мерзости, что горе глазам, которым приходится видеть это. Когда-то так святотатствовал злодей Тит и прочие злодеи в другие времена…

Мучительные видения выматывают его силы, по целым дням он не может прийти в себя, не может найти покоя. Он не знает, что делает, не понимает, о чем говорят, и часто из-за этого пропускает занятия с учениками. Не может он видеть священных книг, и тянет его к тем дерзким книгам, изучая которые можно и в самом деле утратить веру…

Больше Михл говорить не мог, он умолк и смотрел на Лузи, словно тот должен был вынести ему приговор и определить его дальнейшую жизнь. А Лузи думал, что он еще что-нибудь добавит… Но, поняв, что Михлу больше нечего сказать, Лузи поднял глаза и смерил Михла взглядом, как будто окончательно убедился в том, о чем думал все время, слушая эту исповедь, — что перед ним человек надломленный, страдающий неизлечимым недугом, что такие люди обычно плохо кончают и что на таких полагаться нельзя, так как они сами себе в тягость.

Так думал Лузи, но, конечно, вслух он этого не сказал, а сказал, что подобает в случаях, когда хотят утешить, успокоить, снять камень с души. У Лузи для этого было достаточно знаний и опыта. И, наблюдая за их беседой, не слыша слов Лузи, а только глядя на Михла, можно было видеть, как постепенно прояснялось лицо страдальца, светлели его темные янтарные глаза, разглаживались морщины. Лузи понял его состояние и, словно свалившемуся в бездну, подал руку помощи.

В синагоге в это время никого, кроме Лузи и Михла, не было. Свисавшая с потолка лампа тускло освещала их фигуры; один сидел, а другой стоял перед ним с лицом мрачным и тоскливым. После слов Лузи лицо Михла просветлело, а Лузи стал мрачен, как будто они поменялись ролями.

После того как он утешил Михла, сказал все, что мог и должен был сказать, Лузи сидел на своем месте опустошенный и усталый. Он чувствовал себя как человек, который только что сбросил тяжелый груз, но которому предстоит поднять еще более тяжелую ношу. Был уже поздний час. Лузи встал, накинул пальто и, как всегда, прежде, чем покинуть синагогу, подошел к ковчегу, поднял глаза на занавес и на мгновение прикоснулся к нему губами.

Он задержался у ковчега дольше, чем обычно, будто спрашивал совета, как поступить. Затем он вместе с Михлом вышел из синагоги.

На улице было душно, после жаркого дня вечер не принес прохлады. Но чувствовалось, что, может быть, ночью или, может быть, завтра теплая погода сменится. Было тихо, звезды освещали небо, а на улицах кое-где, на большом расстоянии один от другого, горели фонари.

Лузи и Михл шли из центра города, где находилась синагога, к той дальней улице, где жил брат Лузи — Мойше Машбер.

Их путь лежал через пустынные улицы и переулки, здесь было безлюдно. Михл снова заговорил о том, ради чего, возможно, он и выбрал в качестве исповедника именно Лузи, а не кого-нибудь другого.