— Вот и плохо. Знать надо. А вы ничего не знаете. Вы как малые дети. А потом получаете по голове.

— Не преувеличивайте. Вы Бума, случайно, не видели?

— Нет.

— Пойду, надо посмотреть.

На шляху показались двое парней. Они шли из Дулиб в город. Осип, сын русинского священника, что-то громко говорил. На нем были высокие сапоги, за солдатский ремень заткнут австрийский штык.

Подъехала крестьянская подвода, и оба на нее вскочили.

Осип поднял кулак и погрозил аустерии.

— Грабить едут, — сказал Соловейчик.

— Э-э-э, не верю, — поморщился старый Таг. — Этот священников сын чуть старше Лёльки. Приходил играть с ней у нас во дворе.

— А зачем ему понадобилось ночью ехать в город?

— Может, кто-то заболел, и они едут за лекарством.

— Они едут, потому что им дан знак. — Соловейчик задрал голову.

Рыжая туча расползалась во все стороны, как рой саранчи, и плевалась огнем. Дым вдруг обрушился вниз и расплющился. Растянулся на все небо. Точно малые пташки, падали с неба черные хлопья сажи; высоко, рассыпая искры, взметнулся огненный столб. Пожар на плечах дыма взбирался все выше.

— Из такой печи трудно выбраться. Гарью пахнет. Перины горят. Мне это знакомо по Кишиневу…

— Я не чувствую.

— От такой печи надо бежать без оглядки.

— Куда?

— Как можно дальше. Как от диких зверей.

— Они тоже люди.

— В том-то и наша беда! Хуже нету — врагов считать людьми!

— Преувеличиваете.

— Кто на тебя идет с ножом, тот не человек.

— Не говорите так!

— Только так можно защититься…

— Как?

— Убить еврея для них все равно что прихлопнуть муху.

— Не верю. Я уже давно живу на свете.

— В Кишиневе убивали невинных детей. Я вас спрашиваю: за что? Я сильный, здоровье у меня, тьфу-тьфу, хоть куда. Могу справиться с одним, с двумя. Но не с сотней. Одного я могу убить, но не сотню.

— Еврей не убивает.

— А если вынужден? Когда защищается?

— Всякий, кто убивает, может сказать: я защищаюсь.

— Они ко мне приходят — не я к ним.

— Не убий, с этим все ясно. Остальное еще надо проверить.

— Что значит: надо проверить? Еврей! Ты понимаешь, что говоришь? Они нас убивают, они жгут наши дома, насилуют наших женщин, а тут приходит еврей и говорит, что это еще надо проверить!

— Я о другом говорю. Похоже, мы не столкуемся.

— Знаю… знаю… Не дурак. Знаю, о чем вы думаете. Погладить леопарда, так он успокоится. Еврей не должен так думать. Это не еврейские мысли.

— Пойду посмотрю…

Старый Таг сделал несколько шагов и остановился:

— Что вы сказали? Я не понял. Не еврейские мысли? Что это значит?

— Мир с самого сотворения поделен на евреев и гоев.

— Возможно… Но сегодня это уже не имеет значения.

В городе зазвонили колокола. В костеле и гораздо ближе, в церкви. Каждый на свой лад. Тот, что в костеле, — глухо, а церковный звонко.

Соловейчик и старый Таг прислушались.

— Не люблю, настырные очень. — Старый Таг заткнул уши.

В деревне проснулись собаки.

— Похороны, пожар или моровая, — сказал старый Таг.

Собаки лаяли. Начал, как всегда, цепной, а потом забрехали остальные шавки.

— Надо будет сделать крюк, — старый Таг говорил будто сам с собой, — чтоб не проходить мимо костела. Так меня учил отец, да будет благословенна его память.

— О чем это вы?

Старый Таг промолчал.

Соловейчик пошел вместе с ним к дому.

— Говорят, ваша сестра бросила мужа и детей и выкрестилась. Это правда?

Старый Таг ничего не ответил.

— Я в это не верю. — Соловейчик тронул за плечо старого Тага.

— Да, правда.

Из темных сеней вышла жена переплетчика Крамера с дочкой. Руки, как слепец, вытянула перед собой.

— Где мой муж?

— Мама! Мамочка! — плакала Роза.

— Где мой муж?

— Уехал в город, — сказал старый Таг.

Жена переплетчика Крамера закрыла лицо ладонями.

— Где мой муж? — Голова у нее тряслась.