Оно приписывало любые успехи не тому, кто их достиг, а тем, кто их не заработал и не заслуживал их, именно потому, что они их не заработали и не заслужили. Здесь в цене был грабеж, а не созидание.

Это была анафема индивидуальности.

В то же время, здесь было пугающе унылое принятие гнилой сути слабости противостояния самой жизни, неспособность существования на любом уровне за исключением примитивного животного, постоянно сжатого страхом, что кто-то другой окажется лучшим. Это было не просто отрицанием всего доброго, чувством обиды к чужому успеху - на самом деле оно было намного худшим. Это выражалось в терзающей ненависти ко всему хорошему, и произрастало из внутреннего нежелания стремиться к чему-либо стоящему.

Как и все ложные вероучения, оно было таким же неосуществимым. Чтобы выжить, такая вера должна была стремиться стать преобладающей, а значит - игнорировать свои же постулаты, что само по себе уже было насилием над вероучением, за которое они воевали. Среди светочей принудительного равенства в Ордене равенства не существовало. Разве то, что игрок Джа-Ла, самый искусный воин, или император, считались лучшими не просто по необходимости, но служили примером для подражания и высоко ценились, не несло в себе внутреннюю ненависть к собственной неспособности соответствовать их собственному учению и к страху быть разоблаченным. Приверженцы этой веры, в наказание за свою неспособность исполнить требования священного учения, предпочли заниматься самобичеванием, заявляя о недостойности людского бытия, и вымещали ненависть к самим себе на козлах отпущения: они возлагали вину на жертв.

В конце концов, вера была не чем иным как выдумкой богословов - бездумной бессмыслицей, повторенной в мантре, чтобы вызывать доверие, придать видимость священнодействия.

"Я уже видела игры Джа-Ла," сказала Кэлен. Она отвернулась от него. "У меня нет никакого желания видеть больше."

Он захватил ее за плечо и развернул вокруг, повернув к себе. "Я понимаю, что тебе хочется, чтобы я уложил тебя баиньки, но это может подождать. А сейчас мы пойдем смотреть игры Джа-Ла."

На его лице медленно проступила ухмылка распутства, словно из гнили его души всплыл пузырь жирного навоза. "Если тебе не по нраву наблюдать стратегию и ход игры, то пусть твои глаза прогуляются по обнаженной плоти соревнующихся. Я уверен, что ее вид возбудит в тебе желание того, что произойдет затем нынешней ночью. Постарайся быть не слишком нетерпеливой."

Внезапно Кэлен осознала глупость протестов против всех обстоятельств, в попытке избежать его постели. Но игра Джа-Ла проходила снаружи среди толпы, и у нее не было ни малейшего желания снова туда идти. Здесь тоже у нее не было выбора. Ей очень не хотелось находиться среди этих мерзавцев. Она напомнила себе, что должна держать свои чувства в узде. Солдаты не видели ее. Это было глупо.

Он потянул ее к выходу из палатки. Она пошла, не сопротивляясь. Для сопротивления еще не настало время.

Снаружи ждали пятеро специальных охранников. Они увидели, что Кэлен была одета, но никто не проронил ни слова. Они стояли, выпрямившись, высокие и внимательные, выглядя готовыми выпрыгнуть по первому приказу. Очевидно, желая произвести впечатление на своего Императора, они вели себя наилучшим образом.

Кэлен полагала, что быть лучше других - это в порядке вещей, если ты император, и это не делало его хуже всех. Он воевал за доктрину, от которой он сам себя избавил, также как и все его солдаты. Кэлен понимала это лучше, чем если бы ей это объяснили.

"Это твои новые охранники," сказал ей Джегань. "Повторения последнего инцидента не будет, так как эти солдаты могут тебя видеть."

Все мужчины выглядели вполне довольными как собой, так и очевидной безобидной видимостью женщины, которую им предстояло охранять.

Кэлен бросила быстрый, но весьма внимательный взгляд на первого мужчину, которого Сестры привлекли на службу, партнера того, со сломанным носом. Одним мимолетным взглядом она оценила оружие, которое было при нем, нож, и грубо сделанный меч с деревянной рукоятью, состоявшей из двух половин, прикрученных к зубцу, и как неуклюже он выглядел, нося его. Этот взгляд дал ей понять, что свое оружие он несомненно храбро использовал, участвуя в резне против невинных женщин и детей. Она сомневалась, что ему доводилось пользоваться им в бою против других мужчин. Это был не более, чем головорез. Устрашение было его основным оружием.

Судя по его самодовольной улыбке, она не произвела на него впечатления. В конце концов, он один уже почти справился с ней, и почти уже затащил в палатку. По его мнению он был в двух шагами от того, чтобы забраться на нее.

"Ты," сказала она, указывая ему прямо между глаз. "Тебя я убью первым."

Все мужчины захихикали. Она окинула их взглядом, оценивающе осмотрела их и их оружие, изучая то, что ей было нужно.

Она указала на мужчину со сломанным носом. "Ты умрешь через секунду после него."

"А как насчет нас троих?" не сумев подавить смешок, спросил один из оставшихся. "В каком порядке Вы убьете нас?"

Кэлен пожала плечами. "Вы узнаете это в тот момент, когда я перережу вам глотки."

Все солдаты рассмеялись. Но не Джегань.

"Добрый вам совет - относитесь к ней серьезно," сказал им Император. "В последний раз, когда ей в руки попал нож, она убила двух моих заслуживавших доверия телохранителей - людей, гораздо лучше знавших службу, чем вы - и Сестру Тьмы. Абсолютно одна, и всего за несколько кратких мгновений."