Шрифт:
Песнь четвертая
Вяйнямёйнен встречается с сестрой Йовкахайнена, когда она ломает веники в лесу, и просит девушку стать его супругой, стихи 1-30. Та в слезах бежит домой и рассказывает матери о случившемся, с. 31–116. — Мать советует ей не печалиться, а наоборот, радоваться и носить красивые наряды, с. 117–188. — Девушка все плачет, говорит, что не желает стать супругой вековечного старца, с. 189–254. — Глубоко опечаленная, она оказалась в дремучем лесу, заблудилась и вышла на незнакомый берег моря, хотела искупаться и утонула, с. 255–370. — Дни и ночи плачет мать о своей утонувшей дочери, с. 371–518.
Айно, дева молодая, Йовкахайнена сестрица, в лес за вениками вышла, за пушистыми — в березник. 5 Батюшке связала веник, матушке второй связала, приготовила и третий своему красавцу брату. Путь домой уже держала, 10 сквозь ольшаник поспешала. Шел навстречу Вяйнямёйнен, девушку приметил в роще, юную в нарядной юбке. Так сказал он, так промолвил: 15 «Не для каждого, девица, для меня лишь, молодая, надевай на шею бусы, надевай нательный крестик, заплетай красиво косу, 20 ленточку вплетай из шелка». Говорит ему девица: «Для тебя ли, для другого я носить не стану бусы, ленточку вплетать из шелка. 25 Не хочу заморских платьев, мне пшеничный хлеб не нужен! Обойдусь простой одеждой, ломтиком ржаного хлеба у отца в родимом доме, 30 рядом с матушкой родною!» Сорвала с груди свой крестик, сдернула колечки с пальца, бросила на землю бусы, красную со лба повязку 35 отдала земле на пользу, бросила на благо роще. Поспешила к дому, плача, на отцовский двор — стеная. У окна отец трудился, 40 вырезая топорище: «Что ты плачешь, дочь родная, дочь родная, молодая?» «Есть причина деве плакать, повод — сокрушаться юной. 45 Потому, отец мой, плачу, плачу я и сокрушаюсь: крест с груди моей сорвался, с опояски — украшенье, крест серебряный нагрудный, 50 медные мои подвески». У калитки брат трудился, для дуги тесал лесину: «Что, сестра родная, плачешь, что рыдаешь, молодая?» 55 «Есть причина деве плакать, повод — сокрушаться юной. Потому, мой братец, плачу, плачу я и сокрушаюсь: с пальца сорвалось колечко, 60 с шеи бусы раскатились, то колечко золотое, те серебряные бусы». В уголке крыльца сестрица золотой вязала пояс: 65 «Что, сестра родная, плачешь, что рыдаешь, молодая?» «Есть причина деве плакать, повод — сокрушаться юной. Потому, сестрица, плачу, 70 плачу я и сокрушаюсь: золото с бровей упало, серебро с кудрей скатилось, синий шелк скользнул с надлобья, красный — с головы сорвался». 75 Мать на лесенке амбара сливки с молока снимала: «Что ты плачешь, дочь родная, дочь родная, молодая?» «Ой ты, мать моя, старушка, 80 ой, пестунья дорогая! Есть причина деве плакать, повод — сокрушаться юной. Мать моя, затем я плачу, плачу я и сокрушаюсь: 85 в лес за вениками вышла, за пушистыми — в березник, батюшке связала веник, матушке второй связала, приготовила и третий 90 своему красавцу брату. Путь уже домой держала, сквозь ольшаник поспешала. Осмойнен в ложбинке встретил, Калевайнен — на пожоге: 95 «Не для каждого, девица, для меня лишь, молодая, надевай на шею бусы, надевай нательный крестик, заплетай красиво косу, 100 ленточку вплетай из шелка!» Сорвала с груди свой крестик, бусы с шеи раскатила, ленту синюю с височков, красную со лба повязку 105 отдала земле на пользу, сбросила на благо роще, молвила слова такие: «Для тебя ли, для другого я носить не стану бусы, 110 ленточку вплетать из шелка. Не хочу заморских платьев, мне пшеничный хлеб не нужен. Обойдусь простой одеждой, ломтиком ржаного хлеба 115 у отца в родимом доме, рядом с матушкой родною!» Мать слова такие молвит, дочке говорит родная: «Не горюй, моя дочурка, 120 первенец мой, не печалься! Год питайся чистым маслом — станешь ты других бойчее, на другой — свинину кушай, — станешь ты других проворней, 125 в третий — блинчики на сливках, — станешь ты других красивей. Ты пойди на холм к амбарам, отвори амбар получше. Там на коробе есть короб, 130 есть шкатулка на шкатулке. Распахни ты лучший короб, крышку подними с узором [41] , там найдешь семь синих юбок, шесть обвязок золоченых. 135 Соткала их дева Солнца, дева Месяца связала. Помню, в годы молодые, в дни далекие девичьи в лес по ягоды ходила, 140 за малиною под горку: там ткала их дева Солнца, там пряла Луны девица на опушке синей чащи, на краю любовной рощи. 145 Я приблизилась тихонько, подступила осторожно, стала спрашивать любезно, начала просить покорно: серебра у девы Солнца, 150 золота у девы Лунной для меня, никчемной девы, для просящего ребенка! Поднесла мне дева Солнца, дева Месяца дала мне 155 золота — на лоб навесить, серебра — украсить брови. Я домой пришла цветочком, радостью — на двор отцовский. День носила, два носила, 160 разбросала все на третий: золото со лба стряхнула, серебро — с бровей прекрасных, унесла в амбар на горку, положила их под крышку. 165 Там они лежать остались, с той поры их не видала. Лоб стяни ты этим шелком, золото возьми на брови, бусы звонкие — на шею, 170 золотой надень свой крестик, полотняную сорочку, сверх нее надень льняную, сарафан надень суконный, шелковый кушак — на пояс, 175 на ноги — чулки из шелка, кенги [42] — из узорной кожи. Заплети красиво косу, лентой прихвати из шелка. Подбери к запястьям кольца, 180 к пальцам — перстни золотые. Приходи домой обратно, возвращайся из амбара всей семье своей на радость, близким людям — на усладу: 185 как цветочек, по лужочку, как малинка, по тропинке. Будешь ты стройней, чем раньше, будешь прежнего красивей». Так родимая сказала, 190 дочке так проговорила. Не послушалась девица, слову матери не вняла. Вышла из дому, рыдая, по двору пошла, стеная, 195 говорит слова такие, речь такую произносит: «Каковы счастливых думы, каковы беспечных мысли? Таковы счастливых думы, 200 таковы беспечных мысли — как волнение на море, словно плеск воды в корыте. Каковы несчастных думы, мысли уточки бездольной? 205 Таковы несчастных думы, мысли уточки бездольной — как сугроб весной под горкой, как вода на дне колодца. Очень часто мои думы, 210 часто мысли девы слабой по увядшим травам бродят, в молодом леске плутают, по лугам-лужайкам кружат, по кустарникам блуждают 215 дегтя черного чернее, темной копоти темнее. Мне б намного лучше было, лучше было бы, наверно, не рождаться, не являться, 220 взрослою не становиться, доживать до дней печальных в этом мире невеселом. Коль угасла б шестидневной, сгинула бы восьмидневной, 225 мне б немного надо было: полотна один вершочек, крохотный клочок землицы, материнских слез немножко, слез отцовских чуть поменьше, 230 ни одной слезинки брата». День рыдала, два рыдала. Снова мать ее спросила: «Что ты плачешь, дочь-бедняжка, что, несчастная, рыдаешь?» 235 «Потому, бедняжка, плачу, горемычная, рыдаю, что меня не пожалела, отдала меня, малютку, быть опорою для старца, 240 быть для дряхлого забавой, для дрожащего — поддержкой, для запечника — защитой. Лучше бы ты приказала под глубокими волнами 245 быть морским сигам сестренкой, быть сестрой подводным рыбам. Лучше в море оставаться, под морскими жить волнами, быть морским сигам сестренкой, 250 быть сестрой подводным рыбам, чем опорой быть для старца, для дрожащего — поддержкой. Он за свой чулок запнется, о любой сучок споткнется». 255 Тут она пошла на горку, тут в амбар она вступила, распахнула лучший короб, крышку подняла с узором, шесть нашла там опоясок, 260 семь сыскала синих юбок, юбки все она надела, затянула стан красивый, золото на лоб надела, серебро — себе на пряди, 265 синим шелком лоб стянула, голову — тесьмою красной. Вот отправилась в дорогу, через поле, вдоль второго, шла по землям, по болотам, 270 по лесам шагала темным. Песню дева напевала, напевала, говорила: «Что-то тягостно на сердце, ломит голову бедняжке, 275 хоть заныло бы сильнее, заломило бы страшнее, чтоб угасла я, бедняжка, чтоб, несчастная, скончалась от больших моих печалей, 280 от забот моих великих. Верно, время наступило этот белый свет покинуть, в Маналу [43] уйти мне время, в Туонелу [44] уйти навечно. 285 Батюшка мой не заплачет, матушка не огорчится, всхлипывать сестра не будет, брат ревмя реветь не станет, хоть бы в воду я упала, 290 к рыбам в море провалилась, глубоко ушла под волны, в тину черную морскую. День шагала, два шагала, наконец уже на третий 295 девушка пришла на море, низкий берег тростниковый. Тут девицу ночь настигла, темнота ее застала. Вечер здесь она рыдала, 300 до рассвета горевала, на морском прибрежном камне, на конце губы [45] широкой. Ранним утром, спозаранок, глянула на кончик мыса: 305 на мысу три девы было, девушки купались в море, Айно к ним идет четвертой, гибкой веточкою — пятой, юбку сбросила на иву, 310 сарафан — на ветвь осины, на земле чулки сложила, на прибрежном камне — кенги, бусы — на песке прибрежном, кольца — на прибрежной гальке. 315 Был в воде утес узорный, золотом сверкавший камень. До утеса плыть решила, на скалу присесть хотела. Доплыла до камня дева, 320 взобралась затем на камень, на скале морской уселась, на сверкающем утесе — камень в море погрузился, в глубину ушел морскую, 325 с ним на дно ушла девица, со скалою вместе — Айно. Так вот курочка погибла, так вот сгинула бедняжка. Говорила, умирая, 330 утопая, рассказала: «Я пошла купаться в море, доплыла я до утеса. Тут я, курочка, скончалась, приняла погибель, пташка. 335 Пусть мой батюшка вовеки никогда на этом свете рыбы на море не ловит, не берет из этих глубей! Я на берег шла умыться, 340 шла на море поплескаться. Тут я, курочка, скончалась, приняла погибель, пташка. Матушка пускай вовеки никогда на этом свете 345 не берет воды для теста из родимого залива! Я на берег шла купаться, я на море шла плескаться. Тут я, курочка, пропала, 350 приняла погибель, пташка! Пусть вовеки брат родимый никогда на этом свете не поит коня из моря, в этом месте — боевого! 355 Я на берег шла купаться, на море пришла плескаться. Тут я, курочка, пропала, приняла погибель, пташка. Пусть сестра моя вовеки 360 никогда на этом свете не приходит умываться здесь на пристани родимой: сколько есть водицы в море — столько в нем девичьей крови, 365 сколько в этом море рыбы — столько в нем меня, несчастной, сколько тростника вдоль моря — столько здесь костей бедняжки, сколько водорослей в море — 370 столько в нем волос девичьих». То была кончина девы, гибель курочки красивой. Кто же весточку доставит, кто гонцом надежным будет 375 в знаменитый дом девицы, в то красивое жилище? Может быть, послать медведя вестником молвы печальной? Из него гонец не вышел, 380 он застрял в коровьем стаде. Кто же весточку доставит, кто гонцом надежным будет в знаменитый дом девицы, в то прекрасное жилище? 385 Может быть, отправить волка вестником молвы печальной? Не донес и волк известий: он застрял в овечьем стаде. Кто же весточку доставит, 390 кто гонцом надежным будет в знаменитый дом девицы, в то прекрасное жилище? Может быть, отправить лиса вестником молвы печальной? 395 Не донес и лис известий: он застрял в гусиной стае. Кто ж вестей посланцем будет, вестником молвы печальной в знаменитый дом девицы, 400 в то прекрасное жилище? Может быть, отправить зайца вестником молвы печальной?! Заяц так промолвил твердо: «Слову данному я верен!» 405 Побежал, помчался заяц, лопоухий вскок пустился, косоротый вдаль несется, кривоногий поспешает в знаменитый дом девицы, 410 в то прекрасное жилище. Подбежал к порогу бани, у порога притулился: девушек увидел в бане, веничек в руке у каждой. 415 «Что ты в суп спешишь, зайчишка, на жаровню, лупоглазый, для хозяина — на ужин, для хозяюшки — на завтрак, дочери — на полдник вкусный, 420 на обед хороший — сыну?» Лупоглазый так ответил, гордо заявил зайчишка: «Пусть является к вам Лемпо [46] , чтоб в котлах вариться ваших. 425 Я пришел сюда посланцем, вестником молвы печальной: уж красавица угасла, та серебряная брошка, оловянная застежка, 430 медный поясок красивый. Дева в море погрузилась, в глубину ушла морскую, чтобы стать сигам сестренкой, быть сестрой подводным рыбам». 435 Плачет мать, услышав это, обливается слезами, горько сетует сквозь слезы, причитает сквозь стенанья: «Ой вы, женщины-бедняжки, 440 никогда в теченье жизни не укачивайте дочек, не баюкайте родимых для того, чтоб против воли замуж выдавать красавиц, 445 как баюкала я дочку, как я курочку растила!» Плачет мать, струятся слезы, катятся из глаз обильно, из очей стекают синих, 450 по щекам бегут несчастной. Катится слеза, струится, катится из глаз водица, по щекам бежит несчастной, по груди ее высокой. 455 Катится слеза, струится, катится из глаз водица, падает с груди высокой на тончайшие подолы. Катится слеза, струится, 460 катится из глаз водица, падает с подолов тонких на ее чулочек красный. Катится слеза, струится, катится из глаз водица, 465 падает с чулочков красных на ботинки золотые. Катится слеза, струится, катится из глаз водица, с золотых ее ботинок 470 под ноги, в сырую землю. Катится земле на благо, в воду льется ей на пользу. Как стекли на землю слезы, так рекою обернулись — 475 целых три реки возникло из водицы набежавшей, в голове начало взявшей, из очей ее стекавшей. Выросло в потоке каждом 480 по три огненных порога, в каждом огненном пороге по три луды появилось, на краю у луды каждой золотой поднялся холмик, 485 на вершине каждой горки по три выросло березы, наверху березы каждой — по три золотых кукушки. Три кукушки куковали. 490 Первая: «Любви!» — кукует. «Жениха!» — другая кличет. Третья: «Радости!» — желает. Что «Любви, любви» — желала, та три месяца все пела 495 девушке, не полюбившей, в море синем утонувшей. Та, что «Жениха!» — желала, та полгода куковала неудачливому свату, 500 опечаленному мужу. Та, что «Радости!» — желала, та весь век свой куковала, пела матери несчастной, до скончанья дней рыдавшей. 505 Мать девицы так сказала, пенье слушая кукушки: «Ты не слушай, мать-бедняжка, слишком долго песнь кукушки! Лишь кукушка закукует, 510 сразу сердце затоскует, из очей польются слезы, по щекам начнут струиться, покрупней семян гороха, больше зернышек бобовых, 515 век убавится на локоть, на вершок твой стан увянет, вся сама ты постареешь от весенней песни птицы».41
Крышка расписная — синоним к слову «сампо». Хотя это слово и имеет значение эпитета, в ряде случаев (в зависимости от контекста) содержит самостоятельное значение и может восприниматься не только как сампо с расписной (узорной) крышкой, но и как узорный (пестрый, расписной) купол, что иногда ассоциируется со звездным небом.
42
Кенги — кожаная или берестяная обувь. Примитивная форма такой обуви изготовлялась из куска кожи, края которого загибались и стягивались шнурком, продетым в отверстия по периметру. Шнурок (кожаный ремешок) завязывался на щиколотке.
43
Мана, Манала — место пребывания умерших, мир мертвых (то же, что и «туонела»), а также хозяин этого (подземного, потустороннего) локуса, распорядитель. Для большего удобства чтения в переводах Мана (Манала) пишется с большой буквы, хотя, строго говоря, это просто синоним «смерти» или понятия «потусторонний мир».
44
Туони, Туонела — то же, что и Мана, Манала.
45
Губа — залив, заток, заводь.
46
Лемпо — дьявол, черт. Чаще всего используется как синоним слова «хийси».
Песнь пятая
Вяйнямёйнен отправляется на море, чтобы выловить сестру Йовкахайнена. Она попадается ему на удочку в облике странной рыбины, стихи 1-58. — Он собирается порезать ее на куски, но рыбина выскальзывает из рук, уходит в воду и, вынырнув, признается, кто она на самом деле, с. 59–133. — Тщетно пытается Вяйнямёйнен уговорами и снастями поймать рыбину вновь, с. 134–163. — В тяжелых думах возвращается он домой и получает от своей покойной матери совет отправиться сватать за себя деву Похьи, с. 164–241.
Слух повсюду прокатился, весть далёко разлетелась: дева юная угасла, сгинула навек девица. 5 Вековечный Вяйнямёйнен пригорюнился безмерно, днем он плачет, плачет утром, вот уже и ночью плачет, что красавица погибла, 10 что навек уснула дева, сгинула в зыбучем море, под глубокою волною. Шел герой, вздыхая тяжко, сердцем маятным горюя. 15 Вот пришел на берег моря. Так сказал он, так промолвил: «Унтамо [47] , свой сон поведай, расскажи свой сон, почивший, где живет семейство Ахто [48] , 20 девы Велламо [49] ютятся?» Унтамо свой сон поведал, рассказал свой сон, почивший: «Там живет семейство Ахто, девы Велламо ютятся — 25 на краю косы туманной, возле мыса островного, под глубокими волнами, на придонной черной тине. Там живет семейство Ахто, 30 девы Велламо ютятся — в небольшой избушке тесной, в узкой маленькой каморке, у скалы под боком пестрым, в пазухе большого камня». 35 Тут-то старый Вяйнямёйнен подошел к своим причалам, удочки свои проверил, осмотрел и переметы. Положил крючок в мешочек, 40 кованец [50] в карман упрятал, начал выгребать на лодке, прибыл к острову средь моря, на конец косы туманной, на пустынный мглистый берег. 45 Этот рыболов искусный, ловко лескою владевший, рыбу сеткой поднимавший, опускает лавню [51] в воду, поджидает, подсекает. 50 Медная уда трясется, нить серебряная свищет, золотой звенит шнурочек. Вот однажды днем прекрасным, спозаранок как-то утром 55 за крючок схватилась рыба, в кованец таймень вцепился. Вытащил он рыбу в лодку, положил улов на днище. Поворачивает, смотрит, 60 слово молвит, произносит: «Что за рыбина попалась? Никогда такой не видел. Для сига гладка уж больно, слишком светлая — для кумжи, 65 слишком серая — для щуки, странная — для человека, перьев нет — считаться рыбой, нет подвесок — быть девицей, пояска — быть девой моря, 70 нет ушей, чтоб стать супругой; видно, все же — это семга, окушок волны глубокой». Нож за поясом у Вяйно был с серебряною ручкой. 75 Вот свой нож он вынимает, острое берет железо, чтобы рыбину порезать, чтобы лосося разделать самому себе на завтрак, 80 на закуску в малый полдник, на обед себе обильный, на большой хороший ужин. Лосося лишь начал резать, стал пластать чудную рыбу, 85 семга прыгнула в пучину, пестрая, в волне блеснула, вырвавшись из лодки красной, Вяйнямёйнена ладейки. Подняла из волн головку, 90 правое плечо — из моря на волне прибойной пятой, на шестом валу высоком, правою рукой взмахнула, ножкою мелькнула левой 95 на седьмом высоком гребне, на хребте волны девятой. Так промолвила оттуда, так промолвила, сказала: «Ой ты, старый Вяйнямёйнен, 100 я не лососем явилась, чтоб меня ножом пластали, на кусочки разрезали самому себе на завтрак, на закуску в малый полдник, 105 на обед себе обильный, на большой хороший ужин». Молвил старый Вяйнямёйнен: «Для чего же ты являлась?» «Я из моря появлялась, 110 чтобы стать твоей голубкой, вечною женою в доме, верною твоей супругой, чтоб стелить тебе постели, чтоб взбивать тебе подушки, 115 наводить в избе порядок, подметать полы в жилище, приносить огонь в избушку, раздувать в печурке пламя, выпекать большие хлебы, 120 печь медовые ковриги, подносить в кувшине пиво, для тебя готовить пищу. Не была я вовсе семгой, окунем волны глубокой — 125 молодой была девицей, Йовкахайнена сестрицей, той, о ком весь век ты грезил, той, о ком всю жизнь ты думал. Ой ты, старец бестолковый, 130 слабоумный Вяйнямёйнен, удержать меня не смог ты, деву Велламо морскую, дочь единственную Ахто». Молвил старый Вяйнямёйнен, 135 свесив голову уныло: «Йовкахайнена сестрица! Ты приди еще разочек!» Не пришла ни разу больше, никогда не появлялась: 140 повернулась, покатилась с водной глади в глубь морскую, в недра пестрого утеса, внутрь коричневого камня. Вековечный Вяйнямёйнен 145 думу думает, гадает, как тут быть и что тут делать. Невод шелковый закинул поперек и вдоль залива, вдоль пролива, вдоль другого, 150 протянул по водной глади, вдоль по лудам лососевым, водам Вяйнолы [52] прекрасной, по заливам Калевалы, по морским пучинам темным, 155 омутам большим, глубоким, Йовколы широким плесам, побережьям дальней Лаппи. Наловил немало рыбы, всякой живности подводной, 160 не сумел поймать лишь рыбки, о которой долго грезил, — девы Велламо прекрасной, дочери красивой Ахто. Тут уж старый Вяйнямёйнен, 165 свесив голову уныло, наклонив печально шапку, говорит слова такие: «Ох я, глупый, неразумный, бестолковый, горемычный, 170 был когда-то дан мне разум, был рассудок мне дарован, сердце мне дано большое, было все в былое время. Только нынче, в эту пору, 175 в этом возрасте преклонном, на исходе целой жизни мысли все перемешались, думы унеслись куда-то, все не так идет, как надо. 180 Та, о ком весь век я думал, та, кого я ждал полжизни, — дева Велламо морская, что ушла недавно в море, та, кого хотел я в жены, 185 в вечные свои супруги, — на крючок ко мне попалась, оказалась даже в лодке, я же взять не догадался, унести домой добычу, 190 отпустил обратно в море, под волну воды глубокой!» Он пошел, вздыхая тяжко, он побрел, горюя сильно, поспешил к родному дому. 195 Так сказал он, так промолвил: «Пели прежде мне кукушки, птицы радости былые, пели вечером и утром, куковали также в полдень. 200 Что же нынче не кукуют, что же смолк красивый голос? Грусть им голос надломила, извела забота песню. Потому и не кукуют, 205 не поют мои кукушки мне на радость каждый вечер, по утрам — на утешенье. Я теперь совсем не знаю, как тут быть и что мне делать, 210 как мне жить под этим небом, по земле ходить родимой. Если б мать жила на свете, в здравии была родная, мне она бы подсказала, 215 как тут быть, как удержаться, от печали не сломаться, от заботы не угаснуть в это тягостное время, в этом мрачном настроенье!» 220 Из могилы мать сказала, из-под волн проговорила: «Мать твоя жива покуда, в здравии еще родная, вот она тебе подскажет, 225 как тебе прожить на свете, от печали не сломиться, от заботы не угаснуть в это тягостное время, в этом мрачном настроенье. 230 В Похьеле бери невесту. Там красивее девицы, дочери в два раза краше, в пять и в шесть — порасторопней неуклюжих дев из Йовки, 235 глупых недотёп из Лаппи. Там сосватай, мой сыночек, лучшую из дочек Похьи, что лицом мила, пригожа, что своим прекрасна станом, 240 на ногу легка, проворна, что ловка в своих движеньях».47
Унтамо (5:17,21) — 1. персонаж демонологии, дух сна. Слово происходит от основы un — (uni — «сон»). Иногда так называют вкушающего вечный сон Випунена, мудреца, ведуна и хранителя знаний предшествующих поколений. 2. (31:16; 34:97; 35:367) — имя брата Калерво (отца Куллерво).
48
Ахто — главный властитель вод. Следует иметь в виду, что наряду с А. в «К» фигурируют и другие властители: Велламо, мать Вяйнямёйнена — мать воды, чудище Ику-Турсо.
49
Велламо — хозяйка вод, супруга Ахто. Имя происходит от глагола бурлить, сильно размешивать воду (жидкость).
50
Кованец — выкованный в кузнице рыболовный крючок (в отличие от гнутого из проволоки).
51
Лавня — заглатываемая рыбой (или зверем) сигарообразная палочка или костяшка на леске, укрепленной посередине. Лавня вводилась внутрь наживки, и когда рыба ее проглатывала, удерживаемая леской «сигара» разворачивалась поперек желудка рыбы и жертва оставалась «на крючке».
52
Вяйнола — название места проживания Вяйнямёйнена от имени Вяйно. Параллельное название отсутствующей в народной традиции, но придуманной Э.Лённротом страны Калевалы.
Песнь шестая
Йовкахайнен таит злобу на Вяйнямёйнена и выслеживает его на пути в Похьелу, стихи 1-78. — Он видит, как Вяйнямёйнен переезжает верхом на коне через реку, и стреляет в него, однако попадает лишь в коня, с. 79–182. — Вяйнямёйнен падает в воду, сильный ветер уносит его на морской простор, и Йовкахайнен радуется, думая, что Вяйнямёйнен спел свою последнюю песню, с. 183–234.
Вековечный Вяйнямёйнен навестить решил однажды то холодное селенье, темной Похьелы деревню. 5 Взял коня под цвет соломы, цвет горохового стебля, удила засунул в зубы, обуздал свою лошадку, сам верхом на ней уселся, 10 обхватив бока ногами. Едет он, катит тихонько, путь неспешно отмеряет на коне под цвет соломы, скакуне под цвет гороха. 15 Едет Вяйнолы полями, краем Калевалы славной, конь трусит, бежит дорога, дом все дальше, цель все ближе. На морской хребет приехал, 20 на открытые просторы, сухи у коня копыта, не забрызганы лодыжки. Юный парень Йовкахайнен, худощавый Лаппалайнен, 25 злобу давнюю лелеял, гнев вынашивал и зависть к Вяйнямёйнену седому, к древнему певцу заклятий. Огненный он лук сработал, 30 выгиб лука разукрасил, сделал выгиб из железа, верх его отлил из меди, золотом весь лук отделал, серебром облагородил. 35 Тетиву где взял для лука, где добыл тугую жилу? Жилы взял у лося Хийси [53] , нить льняную взял у Лемпо. Лук искусно разукрасил, 40 самострел доделал быстро. Был чудесным лук по виду, стоящим — снаряд отменный: красовался конь на ложе, по прикладу мчал жеребчик, 45 дева на дуге лежала, у курка скакал зайчишка. Целый ворох стрел наделал, кучу настрогал трехпёрых, стержни выточил из дуба, 50 острия — из пней смолистых. Только стержень дострогает, тут же стрелку оперяет перьями касаток малых, воробьиными летками. 55 Закаляет эти стрелы, укрепляет эти пики черным ядом змей ползучих, кровью гадов ядовитых. Только стрелы приготовил, 60 тетиву напряг на луке, начал ждать он старца Вяйно, мужа Сувантолы [54] вечной. Ждал все утро, ждал весь вечер, ждал однажды даже в полдень. 65 Долго ждал приезда Вяйно, долго ждал, не уставая, у окна сидел упорно, на крылечке ждал бессонно, вслушивался у прогона, 70 караулил на поляне, за спиной колчан набитый, наготове лук под мышкой. Ожидал вдали от дома, за вторым, соседним домом, 75 на мысу косы огнистой, у сигнального кострища. Ждал над огненным порогом, над стремниною священной. Вот однажды днем прекрасным, 80 как-то утром спозаранок к северу он взгляд свой бросил, посмотрел затем под солнце, точку черную приметил, что-то синее увидел: 85 «Уж не туча ли с востока, не заря ль встает с восхода?» Это не с востока туча, не заря встает с восхода — это старый Вяйнямёйнен, 90 заклинатель вековечный, в Похьелу как раз он ехал, в Пиментолу [55] направлялся, на коне под цвет соломы, скакуне под цвет гороха. 95 Тотчас юный Йовкахайнен, тощий парень Лаппалайнен, лук свой огненный хватает, самострел свой самый лучший Вяйнямёйнену на гибель, 100 на смерть мужу Сувантолы. Мать с вопросом подоспела, так родная говорила: «На кого ты лук нацелил, на кого навел железный?» 105 Так ответил Йовкахайнен, так сказал он, так промолвил: «На того я лук нацелил, на того навел железный — на погибель старцу Вяйно, 110 на смерть мужу Сувантолы. Вяйнямёйнена повергну, меткую стрелу направлю через сердце, через печень, через мышцы меж лопаток». 115 Мать стрелять не разрешала, отвращала, запрещала: «Не стреляй ты в старца Вяйно, не губи ты калевальца! Вяйно — из большого рода, 120 он к тому же мне племянник. Коли Вяйно ты повергнешь, коль застрелишь калевальца, в мире радости не станет, на земле не будет песен. 125 Радость — лучше в этом мире, песни на земле — приятней, нежели в селеньях Маны, нежели в жилищах Туони!» Йовкахайнен, юный парень, 130 призадумался немного, призадумался, помедлил — выстрелить рука велела, запретила бить другая, жилы пальцев принуждали. 135 Наконец он так промолвил, произнес слова такие: «Пусть хоть дважды сгинет радость, канет всякое веселье, пусть все песни изведутся, 140 застрелю, не испугаюсь!» Лук каленый напрягает, тянет он струну зацепом [56] , тетиву к курку подводит, заступив ногою стремя [57] . 145 Из колчана стержень вынул, перышко — из кисы лисьей, взял стрелу из самых быстрых, выбрал самый лучший стержень, вставил в желобок на ложе, 150 в тетиву упер льняную. Огненный свой лук он поднял к правому плечу прикладом, принял стойку боевую, в старца Вяйно лук нацелил, 155 сам сказал слова такие: «Бей, кривуля из березы, из сосны изгиб, распрямься, отпружинь, струна льняная! Коль рука нацелит ниже, 160 пусть стрела возьмет повыше, коль рука нацелит выше, пусть стрела возьмет пониже!» Спусковой крючок он тронул, выстрелил стрелою первой — 165 выше чума полетела, в небеса над головою, к дождевым умчалась тучам, к облакам бегущим взмыла. Выстрелил, не внял запрету, 170 выстрелил второй стрелою — Ниже чума полетела, в землю-мать стрела вонзилась — чуть весь мир не рухнул в Ману, холм песчаный чуть не треснул. 175 Вскоре выстрелил и третьей — угодил стрелою третьей в шею лося голубого [58] . Он сразил под вещим Вяйно жеребца, что из соломы, 180 лошадь ту, что из гороха. Ей в плечо стрела вонзилась через левую подмышку. Вековечный Вяйнямёйнен пальцами уткнулся в море, 185 в волны бухнулся руками, рухнул в пенистую бездну с шеи лося голубого, с лошаденки из гороха. Тут поднялся сильный ветер, 190 волны вздыбились на море, волны Вяйно подхватили, унесли подальше в море, на простор морской широкий, на открытое пространство. 195 Юный парень Йовкахайнен так сказал, кичась хвастливо: «Вот теперь-то, старый Вяйно, ты живым уже не сможешь никогда на этом свете, 200 никогда в подлунном мире по своим ходить полянам, боровинам Калевалы! Шесть годков теперь ты плавай, семь печальных лет качайся, 205 колыхайся восемь весен на морских просторах пенных, на волнах крутых, раздольных, шесть годков — еловой чуркой, семь годков — сосновым кряжем, 210 восемь — старою корягой!» Тут он в избу возвратился, дома мать его спросила: «Неужель убил ты Вяйно, Калевы большого сына [59] ?» 215 Тут уж юный Йовкахайнен матери своей ответил: «Застрелил теперь я Вяйно, погубил я калевальца, море подметать отправил, 220 веником махать по волнам. Бросил в самую пучину, прямо в круговерть морскую, пальцами он ткнулся в воду, в волны бухнулся руками, 225 на бок повернулся в море, на спину упал на волны. Пусть его валы гоняют, пенные мотают гребни!» Мать на это отвечала: 230 «Плохо сделал ты, несчастный, что убил ты старца Вяйно, калевальца свел в могилу, мужа Сувантолы славной, красоту всей Калевалы!» 240 на ногу легка, проворна, что ловка в своих движеньях».53
Хийси (6:37; 8:152) — мифическая местность или существо. Представления о Хийси (хийси) восходят к дохристианским верованиям, связанным со священными рощами. Хийси как мифологический персонаж означал злого хозяина леса (хотя мог восприниматься и как Тапио), великана, существо, укрывающееся в далеких укромных местах. От него исходили болезни, несчастья. Различные стихии имели «своих» хийси (водные, горные, лесные, хийси земли, огня, кладбища, дома, бани, риги).
В «К» «хийси» применяется для обозначения местности, когда имеется в виду дурное место (9:386; 13:30), иногда — Манала (17:245).
Чаще всего в «К» «хийси» все же персонифицируется.
54
Сувантолы муж, Сувантолайнен — атрибутивное имя Вяйнямёйнена, производное от suvant — спокойное течение в реке, речной разлив под водопадом или между двумя водопадами (см. также Увантолайнен).
55
Пиментола — параллельное название Похьелы. Происходит от слов «темень», «темнота».
56
Зацеп (для самострела, арбалета) — приспособление для возведения тетивы самострела. Такой зацеп с двумя крюками подвязывался к ременной лямке, заводившейся за шею и плечи. Стрелок заступал ногою специальную скобу, стремя на конце приклада самострела, наклонялся и, выпрямляясь, всем корпусом натягивал тетиву, подводя ее к спусковому крюку на ложе.
57
Стремя (лука) — в «К» и народных песнях говорится, как правило, не просто о луке с дугой, тетивой и стрелами, а о довольно сложном самостреле или арбалете, имеющем приклад со спусковым механизмом, удерживающим лук в натянутом положении до нужного момента.
58
Лось голубой — мифическое животное, синоним «жеребца из соломы», «лошади из стеблей гороха», на котором Вяйнямёйнен ехал по морю. Некоторые исследователи считают это понятие кеннингом, обозначающим корабль, на котором Вяйнямёйнен ехал свататься в Похьелу. Основой образа могло быть то, что на носу корабля часто устанавливалась голова лося, какого-либо другого реального животного или дракона.
59
Калевы сын — в «К» сынами Калевы называют Вяйнямёйнена (6:214; 42:424) и Лемминкяйнена (13:103; 14:438; 15:274). В сюжете «Ловля огненной рыбы» сыновьями Калевы названы люди, участвовавшие в изготовлении рыболовной сети из льняных ниток и ловле проглотившей огненную искру рыбины (47:352).
В народно-поэтической традиции сыны Калевы, как и упоминание самого Калевы, в основном — персонажи мифологических преданий, необыкновенные силачи, способные творить чудеса. Например, силой голоса валить деревья на такое расстояние, на какое донесется их крик. Э.Лённрот в «К» приписывает эти свойства Куллерво, которому принадлежат и другие необыкновенные способности непомерного силача, портящего своей чрезмерной силой любое дело, за которое он берется.
Песнь седьмая
Много дней плавает Вяйнямёйнен в открытом море. Его увидел орел и в благодарность за то, что Вяйнямёйнен оставил расти для него березу среди пожога, взял его к себе на спину и отнес к берегу Похьелы. Вяйнямёйнена подбирает хозяйка Похьелы, приводит к себе домой и хорошо с ним обходится, стихи 1-274. — Вяйнямёйнен, однако, скучает по своим краям, и хозяйка Похьелы дает обещание не только отправить его домой, но и выдать за него свою дочку, если он выкует для Похьелы сампо, с. 275–322. — Вяйнямёйнен обещает послать к ней кузнеца Илмаринена, чтобы тот выковал сампо, и получает от хозяйки Похьелы и сани, и лошадь, чтобы поехать домой, с. 323–368.
Вековечный Вяйнямёйнен по морским плывет просторам; пнем качается еловым, движется сосновым кряжем, 5 по волнам шесть дней кочует, летних шесть ночей блуждает, впереди — лишь зыбь морская, позади — лишь свод небесный. Так еще провел две ночи, 10 так два дня проплавал долгих. Вот уже девятой ночью через восемь дней, пожалуй, стало тягостно бедняге, тяжело, невыносимо — 15 на ногах исчезли ногти, стерлись на руках суставы. Вот тогда-то Вяйнямёйнен произнес слова такие: «Ах, какой я разнесчастный, 20 разнесчастный, горемычный, зря родимый край покинул, прежние места оставил, чтоб в ненастье оказаться, в море день и ночь качаться, 25 чтоб меня баюкал ветер, бурные гоняли волны по открытым этим водам, по широкому простору. Здесь мне зябко, неуютно, 30 тягостно, невыносимо постоянно жить на волнах, на морском хребте качаться. И совсем мне неизвестно, как мне быть и что мне делать 35 в этом возрасте преклонном, в иссякающие годы: на ветру ль свой дом поставить, на воде ль срубить избушку? На ветру свой дом поставлю, 40 ветер — зыбкая опора; на воде срублю избушку — унесет избу волною». Вот летит из Лаппи [60] птица, вот летит орел с восхода. 45 Не из самых он огромных, птица не из самых малых. Бил одним крылом по морю, ударял другим по небу, вод морских хвостом касался, 50 клювом колотил по лудам. Полетал он, покружился, осмотрелся, пригляделся — Вяйнямёйнена приметил на морском пространстве синем: 55 «Что ты делаешь средь моря, как на волнах оказался?» Вековечный Вяйнямёйнен произнес слова такие: «Вот что делаю средь моря, 60 как на волнах оказался: ехал я за девой в Похью, в Пиментолу — за невестой. Ехал знай себе неспешно по морской спокойной глади. 65 Вот в один из дней прекрасных, спозаранок как-то утром прибыл я к заливу Луото [61] , к устью Йовколы приехал — подо мной коня убили, 70 самого убить хотели. Вот я и свалился в воду, пальцами уткнулся в волны, чтоб меня баюкал ветер, чтоб меня гоняли волны. 75 Тут дохнул северо-запад, тут восток свирепо дунул, далеко меня умчало, унесло в просторы моря. Много дней я здесь блуждаю, 80 много здесь ночей кочую средь морских просторов вольных, средь раздолья вод широких. Я совсем теперь не знаю, не догадываюсь даже, 85 что за смерть меня настигнет, что за гибель будет раньше: то ль умру голодной смертью, то ли под водою сгину». Тут сказала птица неба: 90 «Не горюй ты, не печалься, заберись ко мне на спину, стань у основанья перьев. Подниму тебя из моря, понесу, куда захочешь. 95 Помню времена былые, лучший день припоминаю: жег ты Калевы подсеку, Осмолы валил дубравы, дерево стоять оставил, 100 стройную одну березу, где бы птицы отдыхали, где б и мне местечко было». Тут уж старый Вяйнямёйнен поднял голову из моря, 105 выбрался из вод глубоких, из волны герой поднялся, на крыло орла взобрался, стал у основанья перьев. Вот орел, небесный житель, 110 Вяйнямёйнена уносит по стезе ветров небесных, по дороге суховеев, в дальние пределы Похьи, в край туманной Сариолы [62] . 115 Здесь орел оставил Вяйно, сам поднялся в поднебесье. Вот и плачет Вяйнямёйнен, вот и плачет, и стенает здесь, на берегу у моря, 120 тут, на месте безымянном, на боках его — сто ссадин, тыща — от ударов ветра, бороденка потрепалась, волосы свалялись в космы. 125 Две-три ночи здесь проплакал, столько же и дней, несчастный: он не знал, не ведал вовсе, по какой пойти дороге, чтоб домой к себе вернуться, 130 в край знакомый возвратиться, в ту родимую сторонку, в прежние места родные. Похьи маленькая дева, белокурая служанка, 135 так договорилась с солнцем, с солнцем ясным и с луною: вместе утром подниматься, в то же время пробуждаться. Пробудилась чуть пораньше, 140 до луны, до солнца встала, до того, как крикнул кочет, сын куриный кукарекнул. Пять овец остричь успела, шерсть шести уже скатала, 145 наткала сукна из шерсти, из сукна одежд нашила, прежде чем взошло светило, до того, как солнце встало. Длинные столы помыла, 150 подмела и пол широкий голиком из тонких прутьев, веником из свежих веток. Замела метелкой мусор в медный кузовок красивый, 155 понесла его за двери, по двору пошла на поле, к дальнему пределу нивы, к изгороди самой крайней, там она на мусор встала. 160 Вот прислушалась, вгляделась, услыхала плач на море, громкий ропот — за рекою. Быстро к дому повернула, в дом вошла без промедленья, 165 так сказала, появившись, так, войдя, проговорила: «Слышала я плач у моря, громкий ропот — за рекою». Ловхи, Похьелы хозяйка, 170 редкозубая старуха, выбежала на подворье, подошла к своим воротам, чутко уши навострила, молвила слова такие: 175 «Этот плач — не плач ребенка, этот плач — не жен стенанье, так рыдают лишь герои, с бородой мужчины ропщут». Лодку на воду столкнула, 180 трехтесинную — на волны, начала грести поспешно, и гребет сама, и правит, к Вяйнямёйнену стремится, едет к плачущему мужу. 185 Плачет, стонет Вяйнямёйнен, Уванто жених рыдает у речушки ивняковой, среди зарослей черемух, ус дрожит, уста трясутся, 190 не дрожит лишь подбородок. Молвила хозяйка Похьи, изрекла слова такие: «Ой-ой-ой, старик несчастный, ты в края попал чужие!» 195 Вековечный Вяйнямёйнен голову свою приподнял, так сказал он, так промолвил: «Сам уже давно я понял, что попал в края чужие, 200 в незнакомые пределы. Был я дома лучше многих, на родной земле известней». Ловхи, Похьелы хозяйка, изрекла слова такие: 205 «Не позволишь ли спросить мне, разузнать не разрешишь ли, что за муж ты и откуда, из каких героев будешь?» Вековечный Вяйнямёйнен 210 так ответил, так промолвил: «Называли меня прежде, величали меня раньше вечеров отрадой вечной и певцом долины каждой 215 там, на Вяйнолы полянах, на опушках Калевалы. Кем теперь я стал, несчастный, вряд ли сам об этом знаю». Ловхи, Похьелы хозяйка, 220 изрекла слова такие: «Поднимись, герой, из дола, встань на новую дорогу, мне печаль свою поведай, расскажи о злоключеньях!» 225 Мужа умиротворила, успокоила героя, провела его до лодки, на корму сопроводила. Вот сама взялась за весла, 230 принялась грести усердно в Похью, поперек теченья. Гостя в избу проводила, там героя накормила, обогрела, обсушила, 235 долго Вяйно растирала, мяла, ставила примочки, наконец-то исцелила, силы мужу возвратила. Спрашивая, говорила, 240 говорила, вопрошала: «Что ж ты плакал, Вяйнямёйнен, причитал, Увантолайнен [63] , там, на самом гиблом месте, возле моря на прибрежье?» 245 Вековечный Вяйнямёйнен слово молвил, так ответил: «Есть причина, чтобы плакать, повод — пребывать в печали. Долго плавал я по морю, 250 разгребал руками волны на морской открытой глади, на раздолье вод широких. Вечно буду горько плакать, горевать все годы жизни, 255 что родной оставил берег, из краев уплыл родимых к этой двери незнакомой, к этим чуждым мне воротам. Ранят здесь меня деревья, 260 ветки хвойные кусают, каждая сечет береза, каждая ольха стегает. Мне знаком здесь только ветер, только солнце мне родное 265 в этих землях чужедальних, у дверей, мне не знакомых». Ловхи, Похьелы хозяйка, говорит слова такие: «Не печалься, Вяйнямёйнен, 270 не горюй, Увантолайнен, будешь здесь ты жить прекрасно, чувствовать себя вольготно: ешь лосося прямо с блюда, ешь свинины сколько хочешь». 275 Вековечный Вяйнямёйнен сам сказал слова такие: «Впрок нейдет еда чужая даже в доме хлебосольном. Муж в краю родимом лучше, 280 выше он в родимом доме. Если б дал мне Милосердный, коль дозволил бы Создатель поскорей домой вернуться, в край родимый возвратиться! 285 Лучше на земле родимой из-под лаптя пить водицу, чем в земле чужой, немилой мед — из чаши золоченой». Ловхи, Похьелы хозяйка, 290 слово молвила, сказала: «Что ты дашь за то в награду, коль тебя домой доставлю, отвезу к родному полю, на тропу к родимой бане?» 295 Молвил старый Вяйнямёйнен: «Что ты у меня попросишь, коль на родину доставишь, отвезешь к родному полю, где своя поет кукушка, 300 где свои щебечут птички? Золота возьмешь ли меру, шапку ль серебра попросишь?» Ловхи, Похьелы хозяйка, слово молвила, сказала: 305 «Ой ты, умный Вяйнямёйнен, прорицатель вековечный, мне ведь золота не надо, серебра не надо вовсе: золото — детей забава, 310 серебро — краса на сбруе. Сможешь ли сковать мне сампо, расписную крышку сделать из конца пера лебедки, молока коровы ялой, 315 из крупиночки ячменной, из шерстиночки ягнячьей? Я отдам тебе девицу, дочь свою — за то в награду, провожу в края родные, 320 где твои щебечут птицы, где петух поет родимый, — на межу родного поля». Вековечный Вяйнямёйнен слово молвил, так ответил: 325 «Не смогу сковать я сампо, расписную крышку сделать. Отвези в края родные — Илмаринена пришлю я, выкует тебе он сампо, 330 смастерит любую крышку, укротит твою девицу, доченьку твою утешит. Он кузнец у нас умелый, он искуснейший кователь: 335 выковал когда-то небо, крышку воздуха отстукал — молота следов не видно, не найти клещей отметин». Ловхи, Похьелы хозяйка, 340 так ответила, сказала: «Дочь тому я отдала бы, поручила бы родную, кто мне выковал бы сампо, сделал крышку расписную 345 из конца пера лебедки, молока коровы ялой, из крупиночки ячменной, из шерстиночки ягнячьей». Запрягла гнедого в сани, 350 в расписные заложила, до кошевки проводила, усадила Вяйно в сани, на прощанье так сказала, молвила слова такие: 355 «Головы не задирай ты, не смотри наверх, покуда конь от бега не устанет или вечер не наступит. Если голову поднимешь, 360 если ты наверх посмотришь, ждет тебя твоя погибель, на тебя падет несчастье». Вековечный Вяйнямёйнен плеткою коня ударил, 365 в путь льногривого понудил. Вот он едет, поспешает, из владений темной Похьи, из туманной Сариолы.60
Лаппи — эпический топоним, соотносимый с понятием «Лапландия» — населенная саамами (лопарями) земля. Вместе с тем необходимо иметь в виду, что у карелов слово часто означает территорию (и ее жителей), расположенную по соседству, особенно — севернее данной местности, а также их язык (точнее — диалект, говор). Сам Э.Лённрот в комментариях к «К» объяснял слово lappi исходя из значения «расположенный рядом, сбоку».
В «К» топоним Лаппи употребляется и как параллельное название Похьелы (12:36, 82; 17:220).
61
Луотола — название залива (и местности), где Йовкахайнен подстрелил под едущим в Похьелу Вяйнямёйненом лошадь. В народных рунах Луотола является параллельным названием Похьелы, Пяйвелы (Paivela).
62
Сариола — параллельное название Похьелы.
63
Увантолайнен, Уванто муж (жених) — как и Сувантолайнен, параллельное имя Вяйнямёйнена.
Песнь восьмая
По пути домой Вяйнямёйнен встречает красиво одетую деву Похьи, уговаривает ее стать ему женой, стихи 1-50. — Дева обещает принять предложение Вяйнямёйнена, если тот выстругает лодку из кусочков ее веретенца, спустит лодку на воду, не дотрагиваясь до нее, с. 51–132. — Вяйнямёйнен начинает тесать лодку, ранит колено топором и не может остановить кровь, с. 133–204. — Тогда он отправляется искать знахаря, находит старика, который готов остановить кровотечение, с. 205–282.