— Но ведь этот эскиз не является результатом раздумий, правда?

Давид умолк и бросил беглый взгляд на изображенное здание. В действительности на протяжении последних нескольких дней он часто думал о том, что, может, стоит снова начать рисовать. Не затем, чтобы произвести впечатление на Мету, потому что он скорее опасался разочаровать ее… Но мысль о том, как хорошо становилось раньше, когда он сосредоточивался на рисовании, чтобы отрешиться от требований Конвиниуса и вечного томления волка, не оставляла его. Рисование всегда было для него родиной, принадлежащей ему одному. И пусть сегодня ему не нужно было отграничиваться, он чувствовал желание самовыразиться. Хотя на ум приходили различные темы, ни одна не закрепилась в достаточной степени для того, чтобы он по-настоящему воплотил ее в жизнь.

Этот странный мотив возник сам собой, и чем дольше Давид смотрел на рисунок, тем хуже себя чувствовал. Он подозревал, откуда взялся этот сюжет, но думать об этом ему не хотелось. Его новая жизнь была слишком хрупкой, чтобы подвергать ее проверке на прочность. Чем меньше он занимается своим прошлым, тем меньше риск того, что настоящее утечет у него между пальцами. По крайней мере Давид убеждал себя в этом, прогоняя мысли о покинутом Яннике и о положении, в котором оказались Мэгги и ее стая. Что бы ни нашептывала ему совесть, он считал, что заслужил кусочек счастья!

Давид бросил эскиз вместе с каталогом за спинку дивана и притянул Мету к себе. После непродолжительной борьбы она с наигранной неохотой устроилась у него на коленях и, пока Давид сидел, откинувшись и подложив руку под голову, водила пальцем по его груди.

— Как прошел день? — поинтересовался он.

Мета нарисовала несколько восьмерок на ребрах Давида, но когда выяснилось, что он не чувствителен к щекотке, пожала плечами.

— Кульминационной точкой стал звонок мамы. Очевидно, она встретилась с Карлом.

Мета бросила испытующий взгляд на Давида, но тот сидел с невозмутимым выражением лица. Она кое-что рассказывала ему о своей последней связи и о том, что ее бывший исходит из того, что рано или поздно она к нему вернется. Тогда Давид, пожав плечами, выслушал все это, но Мета подозревала, что втайне он опасается, как бы Карл не оказался прав. Тщательно взвешивая каждое слово, она продолжила:

— Поскольку мама не хотела затрагивать эту тему в присутствии папы, то позвонила мне в рабочее время. Обычно она так не поступает. И очень сложным способом попыталась узнать, закончила ли я ремонт в квартире и не надоели ли мне новшества.

— Так вот как элегантно называется секс с ничтожеством, которое у тебя поселилось, — сдержанно рассмеялся Давид. — И как, не надоели?

Мета не сразу ответила, и он резко приподнял колено, но тут же опустил, поскольку она едва не упала. И когда Мета собралась с обиженной миной слезть с его колен, крепко обхватил ее за талию.

Мгновение Мета пыталась вырваться из его объятий, потом с достоинством выпрямилась и откинула волосы назад.

— Я в изысканных выражениях ответила маме, что непреходящая прелесть новизны заключается в том, что она имеет свойство длиться на удивление долго, поэтому я не вижу повода снова возвращаться к старой схеме. По крайней мере, пока моя новая любимая игрушка ведет себя хорошо.

Давид секунду с улыбкой смотрел на нее, а потом повалил звонко хохочущую Мету на диван.

Некоторое время спустя Мета задремала. Мысли Давида кружились вокруг телефонного разговора, который он хотел сделать уже несколько лет, однако до сих пор не мог решиться на это. В сотый раз он размышлял над тем, как отреагирует на звонок его мать. Узнает ли она его? Да и кем он вообще был для Ребекки? Сыном, которого она отдала незнакомцу по имени Конвиниус, потому что странные способности мальчика внушали ей страх? Или ребенком, который стремился к чему-то, чего она не могла ему дать, — зато мог дать незнакомец? Давид пока не мог преодолеть эту раздвоенность и чувствовал, что еще не в силах сделать шаг навстречу. Любила ли его Ребекка, несмотря ни на что? Этого он не знал. Он осторожно высвободился из объятий Меты, и та мечтательно улыбнулась во сне. Она нежно провела рукой по его спине и свернулась клубочком под шерстяным одеялом. Давид натянул джинсы и свитер и взял мобильник Меты. Когда он ступил босыми ногами на каменный пол длинного балкона, его встретили темнота и прохлада. Мгновение Давид не мог определить, кто больше радуется осеннему воздуху — он или волк, настолько единым чувствовал себя с ним. Где-то на заднем плане послышался голос Конвиниуса, напоминавший о том, что не следует доверять демону. Но он просто не хотел этого слушать.

На балконе не было ни горшков с цветами, ни складного стула. По словам Меты, ветер так неприятно обдувал здание, что выйти на балкон было все равно что выйти на улицу, так зачем же там сидеть? Но Давид уже понял, что Мета тоже подчиняется закону города и не любит находиться на улице.

Прошло некоторое время, прежде чем ему удалось выяснить номер телефона некоего бара, и еще подождать, пока на другом конце послышался голос Янника, недовольно назвавшего свое имя.

— Привет! Как дела? — спросил Давид и закусил от волнения нижнюю губу.

Он частенько вспоминал о друге, но до сих пор не мог заставить себя выйти с ним на связь. Хотя это, может быть, и трусость, нельзя было не принимать во внимание, что Янник — член стаи Хагена. Стаи, от которой исходила опасность, о чем Давиду не хотелось даже думать. Иначе он был бы обязан собрать свои вещи и исчезнуть из жизни Меты.

На другом конце воцарилось молчание, и Давид уже начал опасаться, что по ошибке нажал не ту кнопку, когда услышал тяжелый вздох Янника.

— А как ты думаешь, как у меня дела, после того как ты смылся?