Далеко... Прикончить бы тебя, пакость полуночная.

Энери ощутил такую ненависть, что ему ожгло глаза. По небу метались и перекрещивались лучи нескольких прожекторов. Где-то тяжело ухнуло крупнокалиберное орудие. Непонятные толчки все продолжались – скрежетал и останавливался груженый состав, земля вздрагивала и звенели стекла. Рядом с соседним домом, в переулке – кричали. Со стороны Ветлуши послышался тяжкий, надавливающий на ушные перепонки, рык.

Энери стоял посреди Катандераны, своего города, города в котором он так и не сел на трон, не похоронил отца, в который его не ввезли на поганой телеге, как предателя и мятежника, ни дворец, ни Четверговая не приняли его – всего он избежал, после того, как очнулся на поле битвы, устланном трупами.

Он годами бродил по Дару, под чужой личиной, не зная, что в далекой Химере подрастает сын, не зная, как умерла Летта, не зная, что Альба Макабрин, его лучший друг и соратник, гниет в королевской тюрьме, в кандалах, в тесной клетке – и только священная дареная кровь спасает его от топора палача. Не знал, потому что не хотел знать. Пел собственные песни у костров, наемничал. Потом, однажды, случайно, встретил Альбу в захолустном трактире – Халег все же выпустил опального рыцаря, чтобы страшный пес Лавенгов брал для него крепости и зубами выдирал победы. Тот мельком глянул на неприметного путника в потрепанной одежде, пробежался равнодушным взглядом по крашеным в грязно-серый волосам, а потом заледенел лицом и радужки разгорелись страшной, яркой макабринской бирюзой.

С минуту Анарен выдерживал этот взгляд, потом опустил голову, отвернулся к своему коняге – обычному смирному гнедку, приученному таскать на себе вьюки и непритязательного всадника. Потянул его под уздцы, повел прочь со двора. Сакрэ молча проводил его взглядом, но не окликнул. Долго потом через всю спину чувствовался рубец – словно от плети.

Теперь, спустя много столетий, он, наконец, отмер, отбросил тяжкое, как ледяные цепи, раскаяние, снова глянул на кувыркающуюся в небе и хохочущую тень, поправил непривычное оружие, кинулся через дорогу к ближайшему подъезду огромного, как замок, дома – одной из семи катандеранских высоток.

Дверь была открыта и даже прижата кирпичом для верности. В углу, у почтовых ящиков, ощерился мальчишка в серой пажеской курточке, с гербами Маренгов на рукавах – после праздника коронации припозднился на свою беду, наверное бегал смотреть на танки и самолеты. В руке у него был зажат нож, маленький, нестрашный, но видно – острый. Иззелена-черный, клыкастый горгул маялся на ступеньках, мотал шипастой башкой, разбрызгивал горячую кровь из процарапанного горла. Пасть его открывалась и закрывалась в жадных зевках, игольчатые зубы торчали во все стороны. Мальчишка скалился не хуже самого горгула и выказывал твердое желание убить любой ценой.

– Хашшшшшшшшшшсссссс, – просипел Энери, растянув губы, пригнувшись, чуя, как рвется наружу полуночный облик.

О, как он стыдился его. Как цеплялся за свою прекрасную лавенжью внешность.

Нож в груди рассекает все – даже связь с родной кровью.

Как ни держись, как ни вороти нос от Полуночи, но ты продан навеки – серебряные глаза зальет нефтяной глянцевой пленкой, и ты будешь чуять страдание живых, жаждать в пору Савани, клыки станут острее бритвы, а когти...

То, что внутри – не сможет изменить никакая Полночь. Только ты сам.

– Пррроваливай, мразззь. Оставь его.

Страшнее Ножа в Полуночи – только высший наймарэ.

Горгул оглянулся, увидел, кто набежал на него из раскрытой двери подъезда, взвыл от ужаса, по кошачьи припал к полированному мрамору, отбрасывая когтями задних лап истерзанный коврик. Мальчишка не медлил ни секунды, воспользовался случаем, прыгнул на тварь, обхватил ногами, воткнул свой игрушечный ножик под чешуйчатую скулу. Два тела сплелись в борьбе и корчах, захлопали мокрыми парусами горгульи крылья, по светлому мрамору полилось медленно, потом струей, и тут же размазалось густое черно-красное.

Маренги.

Энери не стал задерживаться, только отбросил кирпич подальше на улицу и захлопнул дверь. Побежал по ступеням вверх. Полуночный внизу выл и кашлял в судорогах, мальчишка молчал. В лестничном колодце разносилось эхо. На одном из этажей щелкнула, открываясь, дверь.

– Что такое? – спросил грубый мужской голос. – Эй, там. Я сейчас спущусь.

Энери прыжками пронесся мимо, ему надо было на крышу. Поближе к небу.

Высокий дом, красивый, после коронации строили. Двадцать пять этажей.

Наверху он с легкостью сорвал навесной замок и запер за собой дверь, согнув дужку так, что никому уже не открыть, пробежал через чердак, распугав котов и сонных голубей, выбрался на крышу.

Светлое ночное небо прочерчивали прожекторы и нитки трассирующих пуль, где-то ухали зенитные орудия. По улице внизу, утробно воя, перся танк с красными птицами Аверох на броне. Привычное к войнам рыцарье немедленно и самозабвенно вступило в драку, не дожидаясь никаких приказов. Гражданские, судя по всему, позапирались в домах. Утром вроде был парад... кто же ездит на парады без боеприпасов – это себя не уважать. Энери мимолетно пожалел, что пропустил, вот бы поглядеть, и тут же встал на колени около ограждения крыши, положил винтовку на теплое битумное покрытие, поднес к глазам бинокль.