Шрифт:
— Не обращайте на них внимания, — посоветовал Эллиот, спокойно дожидаясь, пока погрузят чемоданы.
Складывалось впечатление, что обочина дороги превращена в рынок, где продают все — от бананов и манго до только что зарезанных овец, кровь которых стекала на песок. Внимание Сары привлекла потемневшая от времени дверь в храм, ее поразили жгучие ароматы идущего оттуда дыма, который мешался с запахами навоза и гниющих овощей. Сандаловое дерево. Она сразу же узнала этот запах и прикоснулась к ожерелью на шее, которое Эллен просила ее носить для защиты от злых призраков. Однако запах сандалового дерева сопровождал появление мертвых махатма мадам Блаватской. Быть может, он как-то связан с умершими? Словно в ответ на ее вопрос мимо проследовали одетые в белое плакальщики с похоронными носилками, накрытыми красно-золотой тканью. Они направляются к реке, объяснил мистер Эллиот, к одному из каменных помостов, месту ритуального сожжения мертвецов.
По мере того как они приближались к огромной каменной арке ворот дворца, толпа редела, а полированные минареты сияли все ярче даже в сумрачном свете. Сара вновь начала нервничать. Она почти ничего не знала о людях, у которых собиралась жить, хотя и успела перед самым отъездом из Лондона получить телеграмму от секретаря принца, что во дворце ее ждут. Однако все, что она читала о дворце и его обитателях, сейчас казалось ей волшебной сказкой. Она даже не могла быть уверена, что Говинда все еще служит у принца. Сара тяжело вздохнула, когда стражник-сипай у ворот отступил в сторону, давая им пройти, а потом позвал другого стража, кода паланкин замер перед ступенями мраморной лестницы.
— Я очень надеюсь, что вам будет здесь удобно, мисс О'Рейли, — сказал мистер Эллиот, пожимая ее руку и бросая многозначительный взгляд на дворец. — И желаю вам всех благ. Если вам потребуется моя помощь, то вы всегда сможете меня найти в небольшом ресторанчике «Вайшья» на центральном базаре, там я обычно завтракаю и провожу утренние часы за чтением.
— Я не забуду. И спасибо за вашу доброту, мистер Эллиот, уж не знаю, как бы я сумела проделать это долгое путешествие без вас!
— Я совершенно уверен, что вы бы справились, мисс О'Рейли, ведь вы обладаете отвагой истинного кельта.
Он приподнял свою шляпу и поклонился, а потом вновь забрался в паланкин.
Сара повернулась и посмотрела на громаду дворца. Сияние красного гранита, вычурная отделка, ей даже показалось, что балконы сделаны из искусно обработанной слоновой кости. Ступени лестницы привели ее к огромной двери, на которой были вырезаны невиданные ею прежде существа: один мужчина с головой слона, другой с телом обезьяны; украшенная самоцветами восьмирукая женщина, сидящая верхом на тигре. Носильщики с вещами поднялись наверх как раз в тот момент, когда двери бесшумно отворились.
— Добро пожаловать, мисс Сара, — послышался из тени низкий голос, и через мгновение она увидела человека в белой тунике и тюрбане, который шагнул вперед и поклонился ей. Это был кхансама, главный слуга. — Для меня большая честь встретить подругу мем-сахиб Лили. Пожалуйста, следуйте за мной, я покажу вам.
Сара не поняла, что именно он собирался показать, но ей почудилось, что она попала на страницы персидской сказки, когда они проходили по бесконечным коридорам, на стенах которых были изображены мифические сцены, и по залам, где ее взгляд натыкался на разинутые пасти тигров и развешанное на стенах древнее оружие. Даже серебряные засовы на дверях имели изящную гравировку. Наконец они остановились возле одной из множества изысканно инкрустированных дверей. Сара вдруг почувствовала, каким грязным и неряшливым выглядит ее платье, но кхансама, казалось, ничего не замечал.
— Покои мем-сахиб Лили, — сказал он с поклоном и отступил в сторону, позволяя Саре войти. — Махараджа решил, что эти комнаты должны хранить память о ней, поэтому обычно здесь не селят гостей.
Комната оказалась огромной, выложенный плитками пол частично был покрыт ярким ковром размером почти с теннисный корт. Посреди дальней стены находилась дверь с выгравированными восточными цветами, слева располагалась низкая кровать, окруженная тончайшей москитной сеткой. Стену над кроватью украшала портьера, сделанная из покрытых вышивкой разноцветных квадратиков с множеством крошечных зеркал. У одной стены стоял письменный стол из черного дерева, а возле другой — нефритовый туалетный столик с изящным орнаментом. Высокие двери позволяли выйти на балкон, с которого открывался вид на темные воды Ганга.
Наступил вечер, и легкий ветерок холодил лицо Сары, пока она оглядывала комнату, где когда-то жила Лили. Неужели и через семь лет воздух мог пахнуть розовой водой и ее любимым мылом? Конечно нет, но след Лили Коречной оставался в этой комнате. Сара вздрогнула, когда поняла, что именно здесь умерла Лили, а еще она вспомнила, что так и не знает, что стало причиной смерти ее самой дорогой подруги. Септимус Хардинг сумел выяснить у своего корреспондента в Бенаресе, что здоровье Лили за время ее пребывания во дворце постепенно ухудшалось и вскоре она отказалась от посещения других районов Индии. Лили попросила, чтобы ее похоронили по традиционному индуистскому обряду, а останки не возвращали в Англию, хотя Сара не понимала, чем было вызвано такое решение. Она пришла к выводу, что вещи Лили либо вернули ее родителям, либо они остались в Бенаресе.
Сара вытащила из дорожной сумки драгоценную шкатулку и поставила на край роскошной низкой постели. Она рассчитывала, что ее приезд сюда позволит успокоиться призраку Лили, и ей было необходимо понять, чем привлек ее подругу Бенарес. Быть может, и сама она найдет здесь внутреннее спокойствие и равновесие. Пожалуй, решила Сара, будет правильно закончить этот день, читая написанные Лили строки.
«Вчера утром меня пригласили к махарадже. Я тщательно оделась, выбрав один из самых скромных своих нарядов, накинула тонкую муслиновую шаль на корсаж платья с короткими рукавами. У меня появилось несколько новых платьев, сшитых портным в местечке, которое называется Марникарника, — у них свободный покрой, что более практично в этом жарком климате. И все же мое платье вызвало любопытство слуг, которых удивляют любые предметы иностранной одежды, — больше всего их поразило, что под платьем английской леди столько всего надето.
Меня проводили в западное крыло дворца, и я оказалась в комнате, которую никогда не видела прежде. Стены длинного и узкого помещения были почти полностью завешаны большими и маленькими картинами. Меня они очень заинтересовали, поскольку я не ожидала увидеть работы знаменитых художников. Энгр и Делакруа, а также залитые призрачным светом пейзажи Каспара Фридриха [42] , которые так любил Франц. Я принесла с собой три картины моего мужа, решив, что не стану показывать махарадже все сразу, пока не увижу, что он действительно интересуется живописью.
По этой причине я была удивлена, когда ко мне вышел Говинда, а не махараджа. Мы почти не встречались с моим бывшим спутником, хотя изредка я видела его в летнем домике, безмятежном месте, где мы оба находили покой. Говинда извинился от имени принца, который просил передать, что задерживается. Потом Говинда захотел посмотреть на полотна Франца, объяснив, что он часто дает советы махарадже относительно приобретения картин для его частной коллекции. Часть картин он уже видел прежде, когда я приносила их в дом Гербертов. Я наблюдала за лицом Говинды, разворачивая три полотна, одно за другим. Он одобрительно кивал, но сохранял молчание, однако я уже научилась читать выражение его лица и видела, что он считает Франца истинным художником. По его просьбе слуга принес остальные полотна, хранившиеся в моей дорожной сумке.
Когда очередь дошла до женщины с лилиями в волосах, я ощутила боль, ведь это моя любимая картина. Теперь же она вызывала во мне печаль, потому что я видела в ее глазах, так похожих на мои, любовь — мою любовь. Возможно, Говинда почувствовал, что у меня изменилось настроение, или заметил мои вялость и слабость, поскольку поинтересовался состоянием моего здоровья. А затем, совершенно неожиданно, бросил на меня странный взгляд и в своей обычной спокойной манере сообщил, что намерен оставить службу у махараджи и вернуться в родную деревню, которая находится в гималайском королевстве Кашмир. Я не стала спрашивать о причинах такого решения, так как уже давно поняла: Говинда говорит только то, что считает нужным сказать. Поэтому я лишь попросила его зайти попрощаться со мной перед отъездом, ведь здесь, в Индии, он был самым близким для меня человеком.
Я прошла дальше, чтобы посмотреть картины на других стенах, а когда вернулась, уже появился махараджа, который о чем-то спокойно беседовал с Говиндой. Принца сопровождали двое крупных арабов и садху [43] в оранжевых одеяниях. Если бы не откровенный интерес принца к моему телу, я могла бы отнестись к нему с большим уважением. Впрочем, он вел себя приветливо и спросил о моей жизни в Лондоне. Мои догадки о его возрасте оказались верными: он не был старым человеком, пожалуй, я бы дала ему сорок два года, хотя здесь трудно определять возраст людей — их кожа остается гладкой, а руки и ноги сохраняют гибкость даже в преклонном возрасте. Я объясняю это занятиями йогой, которые укрепляют не только тело, но также разум и дух.
Принцу понравились все картины Франца, и он обратил внимание на мое сходство с „Венерой Ватерлоо“ — махараджа перевел взгляд с картины на меня, и мне показалось, что ему это понравилось еще больше. Он прекрасно отозвался о Синтии Герберт и, как мне показалось, искренне сожалел о ее смерти. Могу лишь предположить, что ему уже сообщили о судьбе девяти камней. Мысли о них вызывают у меня смущение, Барбара, ведь я почти убеждена, что смерть Синтии Герберт и убийства в Лондоне каким-то образом связаны, хотя с моей стороны, наверное, ужасно глупо верить в то, что пишут газеты.
Я вновь почувствовала, что махараджа с интересом изучает мои формы, словно я сама его к этому пригласила, не прикрыв каждый дюйм своей плоти, как это делают женщины из гарема. Я не дрогнула, но неловкое молчание дало мне возможность подумать о роскоши его внешнего вида, ведь его руки, пояс и тюрбан были щедро украшены самоцветами. Принц удивил меня, заметив мой собственный кулон. Он обратил внимание на его необычную форму и попросил разрешения его рассмотреть. Я неохотно расстегнула замочек — отказать принцу было бы неприлично, но все же мне не хотелось снимать кулон. Я объяснила, что в Англии есть традиция носить при себе волосы умершего человека как память о своей неувядающей любви. Когда я вложила кулон в его ладонь, то ощутила характерный запах изо рта махараджи. Меня это удивило, поскольку индусы не склонны к употреблению алкоголя. Быть может, потеря девяти бриллиантов заставила его приложиться к спиртному с самого утра?»
42
Фридрих Каспар Давид(1774–1840) — немецкий художник, один из крупнейших представителей романтического направления в живописи Германии.
43
Садху— индийские святые, отвергающие общественное положение, касту, деньги и авторитеты, занимающие особенное, почетное место в индийском обществе.