Время винограда
Читать

Время винограда

Стихи и поэзия

:

поэзия

.
1981 г.
В книгу вошли лучшие стихи поэта из сборников разных лет, избранные поэмы и повесть в стихах «Ванька Дон-Кихот». Это серьезные размышления о мире и войне, о верности и долге, взволнованные строки о любви.

Иван Рядченко

Время винограда

Руки

Мне нравятся с детства рабочие руки — в мозолях, большие, такие, что могут дома собирать, поднимать виадуки, себе подчинять металлический грохот. Они трудового сурового цвета. На них опирается наша планета. Их сила — надежна, их вид — откровенен. Таким поручил революцию Ленин. Откройте учебник! Берите лекало! Работы чураются белые руки. Им в жизни доступны лишь тяжесть бокала да ржавое царство безделья и скуки. Те руки холены, тонки, как бумага, их в дрожь повергает малейшая ранка. Таким не доверишь ни красного флага, ни сердца, ни даже простого рубанка!..

Эхо громов неостывших

«Я радуюсь, что выжил на войне…»

Я радуюсь, что выжил на войне. Но вот врачи повадятся ко мне. Останутся намеки от волос. И сердце заскулит, как старый пес. Я наконец устану верить в лесть и вдруг пойму, что смерть на свете есть. И, ясно понимая — жизнь пройдет, припомню я закрытый другом дот. Растаял дальних лет кровавый дым. А друг остался в бронзе молодым. У ног пчела, качнув бутон цветка, перелетает из веков в века.

«Когда ты лгал в бою под Сталинградом…»

Когда ты лгал в бою под Сталинградом бессмертному сержанту своему, что не задет взорвавшимся снарядом, и стон скрывал улыбкою в дыму, когда ты знал: припасов больше нету, твердил, что сыт, и, сделавши привал, как целый мир, последнюю галету товарищу больному отдавал; когда в глазах у женщины заветной ты замечал вдруг жалость, а не пыл, и лихо врал в печали безответной, что встретил и другую полюбил,— тогда, сойдя на землю с пьедестала, швырнув, как тряпку, мантию судьи, перед тобою правда преклоняла колени неистертые свои!

22 июня

Покинув бомболюки, летела смерть к земле, и вечные разлуки таились в полумгле. И где-то на опушке, бесстыдно сняв чехлы, уже вздымали пушки отверстые стволы. Но чувствуя едва ли, что будет через миг, хлеба стеной стояли на пажитях родных. Спала, обняв игрушки, девчонка, как всегда. И квакали лягушки спросонья у пруда. И, начиная дело, бодра и весела, над сладкой кашкой пела рабочая пчела. Так пусть тебя тревожит одна простая суть: никто уже не сможет те бомбы в люк вернуть…

Посреди неистовой войны

Гром ползет на дымные пригорки. Там березы горестно черны. Там стоит девчонка в гимнастерке посреди неистовой войны. Воют мины, лают самоходки. А девчонка замерла, светла. Возле набекрененной пилотки вьется оглушенная пчела. Дыбится земля в снарядном гуле, и шуршит осколков чехарда. И откуда догадаться пуле, что лететь ей надо не туда? Свистнет пуля над травою белой, рухнет с неба солнца желтый плод, и под сердцем вишней переспелой ягода молчанья расцветет. И застынут дымные пригорки, где березы горестно черны, где лежит девчонка в гимнастерке посреди неистовой войны. Продолжая трудное сраженье, не услышат пушки и войска, как жужжит пчела недоуменья у пушисто-нежного виска… И тогда поднимется пехота — и с пехотой я, ее солдат, чтоб пройти сквозь два победных года через сотни тягостных утрат. …Посвист пуль, атаки и раненья — все ушло с полей сражений в сны. Лишь порой пчела недоуменья залетает в комнату с войны.

Притча о канарейке

Жил рыжий немец в третьем рейхе. И, птичку в клетке содержа, души не чаял в канарейке, сентиментальная душа. Он клетку чистил хитрой пеной, менял водичку, тер настил. И вдохновенно пленный кенар ему рулады выводил. Он спал, как праведник, без храпа, не сожалея ни о чем, хотя в те дни служил в гестапо обыкновенным палачом. Вернувшись к птичке из разлуки, шел к умывальнику в носках и долго, тщательно мыл руки — большие, в рыжих волосках. И только после омовенья он сыпал птичке коноплю, шепча сквозь слезы умиленья: — Клюй, птичка, я тебя люблю! И снился немцу сон нередкий: стоит он перед клеткой той — и вся Германия по клетке порхает птичкой золотой. Но час пришел скончаться рейху. И, чуя ненависть и страх, убил хозяин канарейку рукою в рыжих волосках. И, памятуя о гестапо, смахнул слезу с мясистых щек и вышел из дому на запад, но озираясь на восток. …А мы форсировали берег реки, последней в той войне, чтоб всюду можно было верить слезам с улыбкой наравне.

Полный профиль

Был с солдатом схож я мало, был я тощим, словно тень. И владел из арсенала лишь пилоткой набекрень. И в рождении солдата оказалась виновата не винтовка со штыком, не граната, а лопата с узловатым черенком. В сорок памятном под Курском, давним братом соловья, довелось мне тем искусством овладеть от «а» до «я». Тощий, словно Мефистофель,— ротный часто повторял: — Рыть окопы в полный профиль! Ночью будет генерал… Мы плевали на ладони, материли ту войну и в намеченном районе поднимали целину. Мы вгрызались в бок планеты, так стремились в глубь Земли, что лопаты, как ракеты, раскаляясь, руки жгли. Но по мненью генерала, что являлся в час ночной, было мелко, было мало… День кончался — и сначала мы долбили шар земной. На руках росли мозоли толще танковой брони. Утром падали мы в зори, погибающим сродни. Обретали пальцы черность, обретали вес слова. И росла ожесточенность в каждой клетке существа. И еще не знали танки — те, с крестами на боках,— что они уже останки смертоносных черепах. Что трястись им на ухабах — только смерть искать свою, что свернет стволы им набок чье-то мужество в бою. А пока еще солдаты тяжко охали во сне. И железные лопаты остывали в стороне.

«Закон снабженческий свиреп…»

Закон снабженческий свиреп, старшины действовали зорко. По норме были соль и хлеб, портянки, сахар и махорка. И только жаль в конце концов, что все, что было, хлеб и мыло, на трусов и на храбрецов уставность поровну делила. Катился орудийный вал, сметая толстых, тощих, лысых. И по утрам не совпадал под вечер выверенный список. И выстрел, метивший в бойца, был словно точка лаконичен. Что говорить — паек свинца был на войне неограничен…